— Да не... — начал я, и осёкся. — Не обессудь, Василич. Чужие хвори обсуждать — дело дурное.

Старик хмыкнул с одобрением.

— А вот это верно сказано. Я бы тоже не хотел, чтобы о моих хворях кто праздно любопытствовал. Слухи быстро расходятся, а лихие люди могут и против меня обернуть.

Я испытывал глубокие сомнения насчёт того, что болезни старика могут для кого-то представлять интерес, поэтому молча кивнул.

На следующее утро, доставая из ледника дежу с тестом, я сделал то, о чем с интересом раздумывал последние дни. Я заранее тщательно вымыл руки, а спустившись в ледник, положил ладонь на поверхность теста, закрыл глаза и сосредоточился.

Извини, а что ты сейчас делаешь?

— Проверяю теорию.

Бессмысленно. Грибки и лактобактерии невосприимчивы к твоей силе.

— А ты попробуй.

А сам?

Зараза... Знает, на что надавить. Я сосредоточился сильнее, стараясь полностью отрешиться от окружающей обстановки и почувствовать течение потоков в теле, и, в конце концов, несколько голубых искорок сорвались с пальцев, нырнули вглубь и растеклись в бело-серой массе.

Неплохо.

Когда Василич начал разминать тесто перед лепкой калачей, он озадаченно остановился, и почесал затылок тыльной стороной кулака.

—Вот ведь диво какое...

— Что такое, Василич?

— Тесто нынче доброе. Вот глянь, будто дышит ажно.

Тесто и впрямь выглядело необычно: легкое, воздушное, поверхность будто переливалась жемчужно-серебристым блеском в свете свечных фонарей.

— Диво... — повторил Василич. — Ну-ка, плесни воды, руки ополоснуть...

А уж когда готовые калачи вынули из печи, пришёл черёд и мне удивляться. Знатные вышли калачи, на загляденье: один к одному, с красивой корочкой ровного золотисто-карамельного цвета, и пахли не только хлебом, а будто ещё свежим мёдом и цветущим лугом.

— Такое и на царский стол подать не зазорно! Должно быть, мука хорошая была, — продолжал удивляться Василич, а я только таинственно посмеивался.

По приезду на рынок Василич велел мне разгрузить повозку.

— Мы со Степаном сейчас коня в стойло отвезем, а после к старосте. Тебя не возьму, у тебя язык без костей, как сболтнёшь чего — не отбрехаться будет. А Степану пора учиться разговоры держать. Калачи в клеть снеси, чтобы пыли не нанесло, да сиди тихо. Как обернемся, торговать станем

Мальчишка важно надулся, взял Рыжика за поводья, и они с дедом ушли прочь.

"Сиди тихо... Ага, щас. Как же. Пока вы там ходить будете, все покупатели уже у других возмут, и пойдут калачи на сухари", — подумал я про себя. Пускать такие калачи на сухари я не собирался, тем более, сам к ним руку приложил. "Уж мог бы и сам догадаться, не первый день торгуешь... Старосту, небось, и после найти можно".

Я взял в темной и тесной бревенчатой клети белую тряпицу, накрыл прилавок, развернул тяжелый узел и принялся выкладывать калачи. Они до сих пор сохраняли тепло печи, и будто исходили мягким золотистым светом. Закончив, я вытащил из клети полено, поставил на пока, и уселся за прилавок с важным видом, полный готовности торговать. Потом вспомнил, что на Василиче в день первой встречи был надет ещё и фартук, пошарил в клети, нашел и натянул его на себя. Завязки на спине сошлись кое-как: все ж Василич телом был сильно поменьше моего.

Рынок понемногу оживал. Над городом еще только вставало позднее солнце — сказывалось приближение осени — а тут уже гудели голоса, скрипели колеса, ржали кони, раздавался шум разгружаемых коробов с товаром. Между рядов и прилавков сновали шустрые молодые девки, неторопливо вышагивали солидные пожилые дамы. Одна из них, невысокая, плотная, в глухой серой накидке, скреплённой брошью под подбородком, и полностью покрывающей голову и плечи, остановилась у моего прилавка, и внимательно разглядывала аккуратно разложенные калачи.

— Ох, каковы... Твои, что ль, молодец?

Она подняла взгляд на меня.

Я широко улыбнулся.

— Не, то дядьки моего. А я так, за прилавком стою.

Женщина осторожно потрогали калач кончиком пальца.

— Мягонький... А что, молодец, хороши ли у дядьки калачи-то?

— Ох, матушка...— я наклонился вперед и опёрся локтями о прилавок, приблизившись к женщине, и ещё раз широко улыбнулся. — Вот те крест — во всей Москве лучше не сыщешь.

Я мечтательно покачал головой, показывая, в каком восторге пребываю сам от "дядькиной" выпечки.

— Кто тот калач съест, матушка, у того глазки блестят, щёчки румянятся, а походка — будто лебедь белая плывет... Вот какие калачи дядька печёт. Да вот беда, матушка: тебе-то оно без надобности.

— Это чего это вдруг? — женщина нахмурилась и отодвинулась.

Я притворно развёл руками.

— Так ведь, матушка, такую статную боярыню красить — только портить!

Она поняла, что я имею в виду, смутилась, захихикала, как молодая девчонка, и махнула на меня рукой.

— Ой, шельмец...! Ну давай, давай, что ли, три штуки-то!

В общем, когда спустя час с небольшим Василич и Стёпка вернулись от рыночного старосты, прилавок оказался пуст, а соседи по торговому ряду недовольно косились.

— Понимаешь, Василич, — я наставительно поднял палец. — К товару надо доброе слово приложить. Тебе что стоит? Ничего. А покупателю приятно. Запомнит, да в следующий раз снова к тебе пойдет. А ежели ещё и товар хорош...

Мы возвращались с рынка непривычно рано, ещё до полудня. А как иначе? Калачи распроданы, делать там больше нечего. Василич, к слову, верить в такую удачу не хотел, и был уверен, что меня ограбили, почти уже собрался было кликать стражу, но я показал ему пригоршню монет, стянутых в тугой тряпичный узелок. Даже после этого старик не успокоился, покуда не развязал узелок и не пересчитал выручку.

— Гляди-ка, сходится... — он озадаченно почесал затылок, и посмотрел на внука. — Стало быть, Степан, ступай обратно за конем, домой поедем.

От растерянности Василич даже сунул одну монетку мне — заслужил, мол. Я внимательно рассмотрел потертый металлический кусочек неровной формы — как-никак, мои первые заработанные здесь деньги! Но карманов у меня не было, нести монетку в кулаке всю дорогу не хотелось, а потому на выходе с рынка я поменял ее на сахарного петушка, которого торжественно вручил Степану.

С леденцом в рту мальчишка и восседал на Рыжике, пока мы без особой спешки ехали домой. Точнее, ехали-то Стенка и Василич, а я шел рядом с повозкой, благо, рост и длина шага позволяли поспевать за Рыжиком, не напрягаясь.

Приближение осени сказывалось не только в том, что светало позже, а темнело раньше, чем даже седмицу с небольшим назад, когда я только очутился в теле юродивого Василия. Впервые за все это время небо затягивало темными тучами, а воздух стал прохладным и тяжелым. Старик покрутил головой, принюхался, и негромко сказал:

— Грозе быть... Это как же мы вовремя нынче, а то бы вымокли.

Причина сегодняшней удачной торговли крылась, конечно, не только в моём личном обаянии, но и в качестве калачей. Таких красивых, ровных да мягких, как сказала мне одна из покупательниц, в хлебном ряду отродясь не видели. Были и те, кто желал купить, да не успел, и расстраивался, настрого наказывая мне завтра привезти таких же, да побольше.

Я шагал рядом с повозкой, и погрузившись в себя, размышлял, как бы конвертировать это новое преимущество в реальную прибыль. В том, что фокус с тестом получится повторить, я не сомневался.

— А скажи, Василич, — произнес я задумчиво. — Не дёшево ли ты калачи отдаёшь? Может, цену чуть поднять? Сегодня бы и дороже взяли, вот те крест.

Старик дёрнулся, чуть не вывалившись из повозки, и замахал руками.

— Ты что, ты что! Нельзя! Цена государевым указом поставлена! Коли прознают, вмиг места в ряду лишишься, да ещё виру наложат!

Тьфу, тоже мне... А как же рыночная экономика, здоровая конкуренция?