— Угу... А если больше делать и больше продавать?

Стёпка к тому времени развернулся на Рыжиковой спине, и теперь сидел лицом к повозке, с интересом вслушиваясь в разговор взрослых. Светлые пряди выбились у него из-под налобного ремешка, и их трепал усиливающийся ветер. Мальчишка вытащил изо рта леденец, и громко заявил:

— А для того, дядя Максим, надобно вторую печь, или в два захода ставить! В нашу враз больше трёх десятков не войдёт!

Василич одобрительно кивнул.

— Во, видал? Малец, а соображает. Не зря делу учу.

Стёпка смутился и сунул леденец обратно в рот. Похвалы от деда доставались ему нечасто, но сегодня по понятным причинам старик был, против обычного, менее ворчлив.

— Вторую печь ставить невыгодно. Кирпич нынче больно дорог, а за лишнюю трубу ещё и тягла добавят. А в два захода... — Василич задумался. — Ну, можно, коли уверенным быть, что всё раскупят, а то ведь на сухари муку переводить попусту тоже не дело. Только дежу надобно вторую заказать.

Старик вздохнул и посмотрел на меня.

— А ведь твоих рук дело-то? Я не слепой, Максим. Никогда у меня таких калачей не выходило, даже из самой лучшей муки. Опять, скажешь, погода хорошая?

Я легко кивнул. А чего таиться?

— Моих, Василич. Да ведь хорошее дело же?

— Хорошее... а только осторожнее надо. Завистниками обзавестись недолго.

Пока я бойко торговал калачами, Иван Васильевич тоже времени даром не терял: нашёл рыночного старосту, в самом деле знавшего купца солью Ивана Ефимовича Ермолина, который дела вел не с кем-нибудь, а самими Строгановыми. Впрочем, знал староста и том, что Ивана Ефимовича нынче в Москве нет. Уехал купец на молитву в Данилов монастырь аккурат после Яблочного спаса, да наказал не ждать две седмицы. Сказывали, дочь у него то ли занемогла, то ли, напротив, исцелилась от хвори, вот и поехал Иван Ефимович молиться, да еще и десять червонцев монастырю пожертвовал, да соли чуть не полста пудов. Ну да кто ж в такие сказки поверит?

Потому и возвращались мы сейчас домой, а не ехали прямо к Ермолину, как я наивно планировал ещё утром. Визит пришлось отложить на несколько дней, да оно, верно, и к лучшему: под надвигающимся дождём не вымокнем, а Иван Ефимович после двух недель в монастыре наверняка будет добрее и сговорчивее. Я уже представлял, какую красивую грамоту купец мне напишет, как представлю я ее на сходе в Калашной слободе, и как впечатлившиеся жители в один голос станут упрашивать меня сесть у них лекарем.

До заката было ещё долго, поэтому Василич по возвращению отправился прямиком к местному плотнику договариваться насчёт новой дежи под тесто. В хозяйстве-то у старого калачника, конечно, водились и вторая, и третья, и даже четвертая, все разных размеров, да от времени уже рассохлись и растрескались. Старик вытащил их из хлебной избы на двор, осмотрел придирчиво и остался недоволен.

— То купи, это купи... По миру меня пустите. — Он перекрестился, глянул в небо и озабочено покачал головой. — Ну, дай бог, до грозы обернусь.

Василич заковылял, как мог, быстро, по слободской улице, сцепив руки за спиной. Я усмехнулся ему вслед. Перспектива увеличить заработок явно захватила старика.

Я прибрал в хлебной избе, потом подумал, и разобрал старые негодные дежи на дрова. Трудолюбивый Стёпка тем временем задал Рыжику воды и корма, и сгребал в кучу конские яблоки. За навозом раз в несколько дней приезжали специальные люди с телегой, собирали со дворов и вывозили на поля и огороды.

— Слушай, Степан...

Мальчишка остановился и поднял глаза.

— Что, дядь Максим?

— Во-первых, спасибо тебе за твои записи. Очень мне помогли. А скоро мы с дедом Василичем заработаем денег, и будет тебе бумага белая, и чернила настоящие, хочешь?

— Да как не хотеть, дядь Максим?

— А во-вторых, хочу еще у тебя помощи просить. Надо бы мне, знаешь, календарь какой-нибудь... Знаешь, что это такое? И чтобы там все праздники были и посты прописаны. Можно найти такое?

— Это тебе, дядь Максим, месяцеслов нужен. Только у меня такого нет, и дедушки тоже. У отца Михаила есть, он на уроках показывает, и писать оттуда велит.

— А можно как-то его попросить? Посмотреть хочу.

— А тебе для чего, дядь Максим?

— Ну как же? Посты хочу знать.

Повторять ошибку, которую совершил в первый день за ужином у купца, я совсем не хотел.

— Аа... Ну гляди, сейчас пост Успенский, до самого Новолетия. А то уже через четыре дня будет. Вот, а потом по осени Рождественский... Дядь Максим, а как так вышло, что ты молитв да постов не знаешь? Дедушка говорит, тебе память отшибло, да ведь это другое совсем, как ложку в рот нести, а не мимо...

Я замер, будто меня поймали за каким-то неприличным занятием. Пу-пу-пуу...

— Прозорлив ты, Степан, не по годам, — я присел на корточки рядом с мальчиком. — Про память это для других сказки. Хочешь, правду тебе скажу? Только ты никому, это тайна. Обращаешь?

Мальчишка загорелся и быстро кивнул.

— Обещаю!

— В общем, Степан, дело такое... Память мне никто не отшибал. Просто я прибыл очень издалека, понимаешь? Из такого места... Да ты даже не знаешь ещё. Я и объяснить толком не смогу, но это очень далеко, честно. И там порядки другие совсем, не такие, как здесь...

Стёпка слушал, открыв рот и не моргая.

— ...вера там православная есть, но немного другая. Не такая строгая. И язык чуть-чуть другой. Поэтому не знаю я ни молитв, ни постов, ничего. А юродивым выглядеть не хочу, понимаешь?

— А ты сам-то православный, дядь Максим? Не басурманин, не фрязин? — Степан глядел на меня строго, требовательно, и мне даже стало немного не по себе. Будто дотошный учитель спрашивает с меня урок, которого я не учил. Я встряхнул головой.

— Ну... Вообще, получается, да.

— А крест поцелуй?

Я пожал плечами, вытащил из-под рубахи крест, и приложил к губам. Степан довольно кивнул.

— Ну, коли так, дядь Максим, беды нету. Я тебе по памяти напишу. А откуда ты, я догадался, только не скажу! — Степан помялся, но не выдержал, и страшным шепотом добавил: — Из Византии!

Я с облегчением кивнул. Пусть будет Византия. Не самый плохой вариант. А для себя из слов мальчика отметил ещё кое-что интересное: Новолетие. О том, что до реформ Петра Первого Новый год отмечали первого сентября,я помнил, а тут и подтверждение нашлось. Это получается.... Я прикинул в уме, и вышло, что сегодня двадцать восьмое августа. Уже прогресс. Теперь бы с годом определиться...

Василич вернулся довольно скоро. Он был мрачен, ворчал, и выяснилось, что плотник не берётся изготовить новую дежу раньше пятницы. А там уже и праздник.

На следующий день мы изготовили вместо трёх десятков калачей — пять, в два захода, и разошлись они так же быстро. То же произошло и на следующий день, и на следующий. В итоге ранним утром пятницы на рынке нас уже ждала очередь из десятка покупателей, и двое человек, стоящие отдельно со скучающим видом.

Василич остановил Рыжика, перекрестился и пробормотал:

— Господи, помилуй... Целовальники по мою душу явились... Теперь станут выспрашивать да выведывать... Не иначе, наушничал кто... Ох, заварил ты кашу, Максим!

Целовальники, не вмешиваясь, смотрели, как мы разгружаем повозку и выкладываем товар на прилавок, и лишь когда последний калач лёг на своё место на белой тряпице, тот из них, кто выглядел постарше, подошёл к нам.

— Здрав будь, Иван Васильевич.

— И тебе не хворать, Андрей Степанович, — пробурчал старик, не поднимая головы и продолжая поправлять выложенные калачи.

— А что же, Иван Васильевич, — продолжал спокойным голосом целовальник, — сказывают, нынче у тебя калачи на удивление хороши стали?

— То покупателю лучше знать. Вон стоят, их и спрашивай.

Целовальник ничего не ответил на дерзость, лишь осторожно потрогал пальцем корку ближайшего к нему калача.

— Ишь, мягок каков... И не сырой, и не подгорел.. А что, Иван Васильевич, может, ты их маслом мажешь?