Я перелил воду в одно из двух стоявших на земле вёдер, прихваченных мной из хлебной избы, кинул колодезное ведро в тёмную горловину, и стал снова, уже более аккуратно, чтобы не бить слишком сильно о воду, отпускать ворот.

Откуда-то потянуло дымом. Я глянул вверх, и увидел, как из печной трубы поднимается тонкая струйка белого дыма.

За спиной послышались шаркающие шаги, мелькнул слабый свет, и я обернулся. Василич держал в руках что-то вроде металлического фонаря с кольцом сверху и с закреплённой внутри свечой, и смотрел на меня, чуть наклонив голову. Огонёк трепетал под лёгким ветерком, отбрасывая тени на лицо старика и заднюю стену хлебной избы, сложенной из потемневших от времени круглых брёвен.

— Сильный, но дурной совсем. — с сожалением заключил он и вздохнул. — Намаюсь... Почто в темноте шатаешься?

— Так кто ж знал, — буркнул я, начиная крутить ворот вверх. — Предупреждать надо.

— Давай шевелись, не копайся. Я уж печь затопил, пора тесто ставить.

Я наполнил второе ведро, подхватил оба, и двинулся за стариком. По пути, разумеется, наступил на какой-то коварно притаившийся камень, дёрнулся, и плеснул водой себе за голенище сапога. Внутри захлюпало, а я медленно вдохнул и выдохнул сквозь зубы.

В хлебной избе, с несколькими торчащими из стен лучинами, было полутемно. Я кое-как разглядел два стола, и несколько крупных деревянных кадушек на полу. Тут не только спину сорвёшь, тут ещё и глаза посадишь. И как старик за столько лет ещё не ослеп? Интересно, а надбавки за вредность тут вообще полагаются?

У открытого устья печи уже стоял Степан, и с сонным видом ворошил разгорающиеся дрова.

— Здравствуй, дядь Максим! — поприветствовал он меня, обернувшись.

За вчерашний вечер мы с мальчишкой неплохо сдружились.

— И тебе здравствовать, Степан... Иван Васильевич, а его-то зачем поднимать? Малой же совсем, ему для роста сон нужен.

— Дядя Максим, я не малой! — возмутился тонким голоском Степан.

Дед сухо ответил:

— А коли я завтра душу отдам, мальчишке к соседям нахлебником пойти? Делу учиться надобно. Чай, не дитё неразумное, не в люльке. Вёдра к печи поближе ставь, воде согреться надобно.

— Дедушка меня всему учит! Я уже знаю, как тесто творить, да как месить, да как сбраживать, да как опару ставить! Честное слово, дядя Максим! — похвастался мальчишка.

Дед цыкнул на него:

— Не греши, возгордившись.

Степан осёкся и добавил шёпотом, с печальным вздохом:

— Только я ещё месить хорошо не могу — руки малы.

И потряс для убедительности ладошками.

В хлебной избе понемногу становилось душновато. Ведра с холодной колодезной водой поставили к исходящему жаром боку печи. Иван Васильевич то и дело пробовал воду пальцем — прогрелась ли? Когда убедился, что вода уже достаточно теплая, собрался месить тесто.

— Ну, помолясь...

Он перекрестился, опустил голову и зашептал про себя молитву. Степан повторял за дедом. Я растерялся, и успел только перекреститься, когда старик, не слыша моего голоса, подозрительно зыркнул через плечо.

— Так это... У меня голос тихий просто. — объяснился я.

— Степан, ставь дежу.

Мальчишка ловко взгромоздил на стол широкую и невысокую ёмкость из деревянных дощечек, скреплённых по кругу металлическими обручами. Иван Васильевич отмерил ковшом муки, которую принес с собой из сеней, потом кивнул мне.

— Неси воду.

Я притащил к столу ведро с водой. Иван Васильевич плеснул себе на руки, вытер их чистым полотенцем, а Степан взял другой ковш, и стал по команде деда тонкой струйкой вливать ее в муку. Сначала старик мешал тесто специальной плоской лопаточкой, Когда оно стало густым и тяжёлым, Иван Васильевич взял глиняный кувшин, откупорил его, налил несколько больших ложек кисло пахнущей жидкости в ёмкость, и, шипя сквозь зубы от боли в узловатых пальцах, принялся месить тесто руками. Делал это он долго, тщательно, выверенными за многие лета движениями. Мы со Степаном наблюдали за действом. Я украдкой вытирал лицо рукавом, мечтая поскорее выйти из душно натопленной полутёмной избы на свежий воздух.

Закончив месить, Василич тяжело вздохнул.

— Степан, ступай в избу, кашу ставь. — распорядился он.

Мальчишка пулей метнулся в дверь, словно ждал этих слов. Да наверняка и ждал ведь, не первый день деду помогает. А я лишь позавидовал, потому что меня из избы выпускать Василич не планировал.

— Неси дежу к печи, да поближе, чтоб поднималось. Как через край полезет - часть на опару, остальное в ледник, а сами есть пойдем.

Он оценивающе посмотрел на меня.

— Взопрел? Хлебное дело такое, без поту никак. На-ка, испей.

Он зачерпнул из ведра тепловатой уже воды деревянной кружкой. Дерево было темным, отполированным за годы и неприятно пахло давней сыростью и затхлостью. Я отпил, стараясь не морщиться, чтобы не обижать старика. Да и в целом микроклимат в хлебной избе такой и был — влажный, душный, прелый, тяжёлый.

— Василич, а чего бы окно тут не прорезать? Душно же.

— А тесто как подниматься будет? Ему тепло нужно.

Я утёр лоб.

— Ну точно... Не подумал.

Степан вернулся с чугунком в руках, сунул его в печь. Следующий час прошел в наблюдении за поднимающимся тестом. Иван Васильевич с удовольствием посвящал меня в тонкости хлебного дела. Я узнал, как выбирать муку, как хранить и просеивать, зачем ставить подниматься дважды, что такое опара, и что кислая жидкость в кувшине была бродильным суслом — как я понял, аналогом дрожжей. Ну да, вряд ли здесь умеют выделять чистую грибковую культуру, вот и пользуются чем-то вроде бражки.

Когда густая белая масса поднялась над краем дежи тяжёлой белой шапкой, Иван Васильевич, кряхтя, поднялся с лавки. Он оторвал кусок размером с голову, и аккуратно положил его в корыто поменьше.

— На опару пойдёт. — пояснил он. — А остальное давай бери, да в ледник снесём.

Ледник оказался там, где я и предполагал — в землянке под двускатной крышей. Зимой на реке вырезали толстые куски льда, складывали у стен землянки, и, благодаря теплоизоляционным свойствам почвы, лёд практически не таял даже летом, сохраняя холод. Я спустился в ледник по невысокой лестнице, спустил за собой ёмкость с тестом, поставил ее на полу. Тяжёлая, зараза, и неудобная. Как ни возьмись - приходится удерживать на весу. Тесто, попав в холодное помещение, моментально посерело и стало медленно опадать, а я не торопился вылезать, наслаждаясь долгожданной прохладой и свежестью.

— До третьих петухов теперь. Потом на второй подъем, а там и в печь. Пойдем, Степан уж кашу достал, поди.

Я прикинул, как буду тащить дежу обратно вверх по неудобной узкой лестнице...

На завтрак была та же каша из крупного зерна, что и вчера вечером, разве что свежая и горячая, но все так же на воде, без соли и сахара, сухари и квас. Интересный рацион, конечно. Очень полезно для здоровья. Третьи петухи заорали, когда я дожевывал последний сухарь. Под чутким взором Василича я поплёлся к леднику, уныло мечтая о горячем кофе и бутерброде с колбасой.

Готовые горячие калачи аккуратно сложили в мешок, завернули в несколько слоёв в шерстяное одеяло и я бережно поднял тяжёлый, вкусно пахнущий узел, в повозку. Солнце вылезло над горизонтом полностью, и Рыжик уже с готовностью и нетерпением фыркал, ожидая, пока шустрый Степан приладит к его сбруе крепления повозки.

— Палку свою убери. — жестом указал мне старик на посох, который я ещё вчера вечером оставил в телеге.

Это мне не понравилось. К посоху я уже привык, и без него выходить из дома не хотел.

— А на рынок мы со Степаном вдвоем пойдём. Сам же говорил — искать тебя будут. Ежели и будут, то где, как не на рынке? Вот и сиди тут, не высовывайся. А там уж я всяко услышу, коли кто объявится. Ворота снаружи запрём, чтобы соседи не любопытствовали.

Иван Васильевич тяжело полез в телегу, и я вдруг увидел понял, чего ему стоило не скривиться от боли в суставах перед внуком. Темное морщинистое лицо его напряглось, челюсти сжались. Трудно приходило старику, очень трудно. В нескольких этих мгновениях передо мной предстала вся трагедия Василича. Потеряв дочь, страдая от постоянной боли в разбитых многолетним тяжёлым трудом суставах, он, тем не менее, каждый день заставлял себя находить силы, вставать, стискивать зубы и зарабатывать тем, что умел, потому что считал себя обязанным вырастить внука, а не отдавать его в нахлебники или кабалу. Оттого и вцепился в помощника, согласного работать за еду, да ещё и способного хоть немного поправить здоровье, не обращая внимания на его возможное тёмное прошлое. Оттого и суров да строг был без меры: понимал, что детство у Степана может закончиться в любой миг, и мальчишка должен быть не изнеженным и избалованным, а готовым ко всему. Лишь когда внук отворачивался, старик с теплом смотрел на него, да едва заметная улыбка появлялась в седых усах.