На мой вопрос, не боится ли он впускать в свой дом незнакомого мужчину, Иван Васильевич равнодушно ответил, что девок на выданье, золота и каменьев самоцветных в доме у него нет, а ежели мне что другое надобно, так проще сразу сказать и голову не морочить.
Вот так и вышло, что в Калашную слободу я направлялся во вполне благодушном настроении. С удовольствием жевал калач, щурился от лучей солнца, клонящегося к вечеру, слушал, как фыркает, отмахиваясь ушами от обнаглевших слепней конёк Рыжик. Иван Васильевич сидел в повозке, туда же я закинул посох, а Степан с гордым видом сидел без седла на Рыжике, и держал поводья. Конь, в свою очередь, иногда косился глазом назад, и всем своим видом показывал, что без мастерского управления маленького хозяина нипочём бы дорогу домой не нашёл. А может, это у меня фантазия разыгралась. Думать же о проблемах совсем не хотелось. Ну их нафиг, надоело. Я занят, я ем.
Возможно, отчасти моя легкомысленность объяснялась тем, что к концу своих вторых суток здесь я до сих пор не воспринимал происходящее полностью всерьёз. Круто, конечно, забавно, интересно, но... Не может же это все быть правдой. Умер и воскрес? Московское царство? Смешно. Казалось бы, вот я сам, иду своими ногами, вот в руке моей вкусный калач, я вижу и слышу разное вокруг, и все выглядит вполне реально. Но поверить в реальность этой реальности до конца не получалось. Где-то на уровне подсознания я был уверен, что в момент настоящей опасности и угрозы окружающий мир остановится, и пропустит страшный момент, а если случится непоправимое - начнется заново, как в видеоигре. Стоило обстоятельствам лишь немного измениться в лучшую сторону, как проблемы, ещё утром пугавшие до дрожи, отодвинулись далеко на задворки разума.
Калашная слобода оказалась не чета Стрелецкой. Она была заметно меньше, и не имела собственной стены вокруг. Просто одна улица, с каменными белыми палатами, плавно переходила в другую, вдоль которой стояли в основном одноэтажные небольшие деревянные избы. Внутри слободы, впрочем, каждый двор уже имел собственную глухую ограду в полтора человеческих роста.
В отличие от украшенных богатой и изящной резьбой ворот двора купца Ермолина, здесь ворота были совсем простые, даже не крашенные. Степан спрыгнул с коня, с усилием откинул тяжёлую металлическую полосу затвора, лежавшую поперек створок, и открыл скрипучие ворота. Рыжик мотнул головой и вошёл во двор, таща за собой повозку с сидящим в ней стариком. Внутри двор оказался небольшим, неправильной формы и не самым ухоженными. Большая часть была попросту вытоптана, кое-где пробивались вялые пучки сорняков. Кроме одноэтажной избы, я увидел ещё несколько строений: маленькую клеть, приподнятую над землёй на ножках, два похожих друг на друга домика с кирпичными печными трубами, двускатную крышу, уходящую прямо в землю. В дальнем конце двора из земли торчал покосившийся кол, вокруг которого в земле была вытоптана ровная канавка, а рядом лежала кучка сена. Степан провел Рыжика вглубь двора, ловко распряг, и привязал к этому колу длинной веревкой.
— ... дважды ставить надо. Поутру замесить, да в тепло поставить. Потом в ледник убрать. Потом достать, да снова в тепло. А как второй раз поднимется - обмять хорошенько, да и в печь... Да ты слушаешь ли?!
Раздраженный голос Ивана Васильевича выдернул меня из задумчивости.
— Сейчас вечерять будем. Степан покуда коня почистит. Хлеб в избу снеси, что не съедим - на сухари пойдет. Ночевать в сенях будешь, а как холода пойдут - в пекарне, либо в бане.
Вечеряли, то есть ужинали, странной на вкус, чуть тёплой, пресной водянистой кашей, непроданным за день хлебом, и квашеной капустой. За общий стол в избе Васильевич меня тоже не позвал — наёмному работнику не полагалось. Так что я сидел на крыльце с деревянной миской, жевал капусту, и прихлебывал из деревянной же кружки квас, и наблюдал, как Рыжик нарезает круги и меланхолично жуёт сено, отмахиваясь ушами от туч звенящих комаров. После съеденного по пути немаленького калача есть особенно не хотелось.
Режим дня старика и внука поначалу поставил меня в тупик. Оба улеглись спать сразу после ужина, когда ещё даже не стемнело. Иван Васильевич перед тем предупредил, что встаём трудиться по первым петухам.
Я ещё походил по двору, пытаясь разобраться в назначении построек. Маленькая клеть на ножках высотой мне по грудь — я вспомнил, что так защищали припасы от грызунов — оказалась заперта. Из двух похожих домиков в одном вкусно пахло тестом и хлебом, а другой оказался баней. Двускатная же крыша, судя по всему, прикрывала какое-то подземное помещение — вероятно, тот самый ледник. За баней нашел ещё колодец с воротом, и что-то вроде конюшни, откуда сильно пахло прелым сеном. Рыжик, впрочем, ночевал на привязи прямо на улице.
Когда на небе высыпали первые звёзды, я какое-то время еще посидел на крыльце, пытаясь разглядеть знакомые созвездия. Нашел двух Медведиц и Орион. Над двором маленькими бесшумными черными молниями носились летучие мыши, где-то вдалеке кричали ночные птицы. Несмотря на дневное тепло, в воздухе ощутимо тянуло свежестью. Я то и дело прихлопывал на себе каких-то совершенно озверевших комаров, но, в конце концов, сдался, и с позором сбежал в сени.
Там я улёгся на лавке, на которую бросил специально для того выданный Васильевичем тулуп, и уже в следующие несколько часов узнал два довольно неприятных факта. Факт первый: комарам совершенно плевать на закрытую дверь, и в сени они проникают огромным числом, нагло звеня над головой и кусая в неприкрытые части тела. Факт второй: так называемые первые петухи начинают горланить вовсе не с восходом солнца, как я наивно всю жизнь полагал, а где-то около полуночи. Хорошо ещё, что своих птиц калачник не держал, обходились криками соседских. Собственно, так нашел своё объяснение озадачивший меня ранний отход ко сну Ивана Васильевича и Стёпки.
Старик бесцеремонно растолкал меня.
— Почто дрыхнешь? Петухов-то не слыхал, что ли? Ступай воды принеси, я покуда муки наберу.
— Иван Васильевич... — жалобно сказал я, сползая с лавки, натягивая сапоги и пытаясь не зевать. — А чего так рано? Ночь же на дворе.
В щели под дверью в самом деле не было видно даже робких намёков на рассвет.
Дед фыркнул. Он отвернулся, открыл один из деревянных ларей, которые стояли тут же в сенях у стены, и принялся набирать из него муку в ведро.
— А ты как думал? Хлеб с неба не падает, тут трудиться надобно. Живёшь, как голь, а того не знаешь. Откуда утром свежий хлеб на столе берется? То-то и оно. Хлебное дело оттого и уважаемо. Ну, ступай, ступай, вёдра под воду в хлебной избе, у двери, там не заперто.
Я вышел на крыльцо. С неба ехидно подмигивали звёзды, над горизонтом висела растущая луна. Я поёжился от ночной прохлады, и огляделся вокруг. Рабочий день начинался не только у меня: оживала вся слобода. В темноте один за другим загорались огни, лёгким ветром доносило глухие голоса. И ведь это не разовая акция, это всегда график такой... Везёт, как утопленнику. Нет бы к кузнецу прибиться какому, или лекарю, как планировал...
Твое эмоциональное состояние продолжает вызывать опасения.
— Ой, да завали ты, а... — вяло откликнулся я, и пошел за вёдрами. — Будто мне в прежней жизни ночных смен не хватало...
Ворот колодца заскрипел, загремела цепь. Прикреплённое к ней ведро шлепнуло в невидимую в глубине темную воду. Я выждал пару секунд, пока ведро наполнится, начал крутить ворот обратно, и тут же понял, зачем старику потребовался работник. Колодец был глубокий, ворот шёл тяжело, а изогнутый металлический прут, выполнявший роль рукоятки ворота, приходилось крепко сжимать обеими руками. Холодное и влажное железо так и норовило прокрутиться в ладонях, отправив ведро с водой обратно на дно колодца. С больной спиной да суставами много так не натаскаешься. Да чего там — не уверен, что даже я сам из прошлой жизни справился бы. Хлеб с неба не падает...
Наконец ведро поднялось, я перехватил его за ручку одной рукой, и поставил на край колодца. На дрожащей поверхности заплясали отразившиеся звёзды. Это в первый раз сложно, успокоил я себя, дальше будет проще. Василич же как-то управляется каждый день? Потом подумал, зачерпнул ледяной воды ладонью, протёр лицо, и осторожно хлебнул через край ведра. Зубы заломило, а я наконец хоть немного проснулся. Кстати, о зубах — надо хоть веточкой какой-нибудь почистить, что ли. Нельзя запускать, вряд ли тут хорошие стоматологи имеются.
