На душе было легко и спокойно. Груз тайны больше не тяготил. Я доверился, и меня приняли. Не погнали, не прокляли. Юродивый? Да и бог с ним. Пусть так.

А ночью умер Василич.

Василич умер тихо, ночью. Просто не проснулся с первыми петухами, как обычно.

Мы со Стёпкой не сразу поняли, что случилось. Просто проснулись враз с рассветом, посмотрели друг на друга — он с печки, я с сундука — а потом в угол, где спал Василич. Он лежал там же, завернувшись в тулуп, чего в это время быть никак не могло.

Вторым знаком нагрянувшей беды стала тишина. Старик не сопел и не храпел.

Я опустил ноги на пол и осторожно произнёс:

— Василич...

Нет ответа. На печи зашуршало, зашебуршало, и вниз кубарем скатился растрёпанный Стёпка, хотел броситься к деду, но я остановил его поднятой ладонью. Мальчишка замер на месте.

Я медленно подошёл, тронул Василича за плечо. Проверил пульс на холодной шее, дыхание, будто надеялся ещё на что-то, хотя всё уже было ясно. Застывшая навсегда рука крепко сжимала нательный крест.

Не заморская хворь инфлюэнца погубила старика, и не червь ненасытный, глодавший нутро. Просто не выдержало уставшее сердце.

Я тяжело вздохнул, и как-то сам собой, не задумываясь, перекрестился:

— Господи, помилуй...

Повернулся к Стёпке, посмотрел в его испуганные распахнутые глаза. Мальчишка уже всё понял, но ждал чуда. Чуда не произошло. Я медленно покачал головой.

Пронзительный детский крик разорвал рассветную тишину:

— Де-еда-а-а!....

С похоронами помог Андрей Яковлевич: выбил место на церковном погосте, привёл откуда-то двух старух-обмывальщиц, договорился с отцом Михаилом об отпевании, и даже заказал и оплатил плотнику домовину из еловых досок и крест. Фёдор, Степан-большой, Борис и Иван вызвались было копать могилу, но я отказался.

— Нет, парни. Спасибо, но без обид. Это я сам должен сделать.

— Темнеет нынче рано, — хмуро напомнил Степан.

— Управлюсь.

Я ожесточённо долбил заступом землю, лопатой выбрасывал наружу, понемногу углубляясь вниз. Пот заливал глаза, стекал по лицу, но я отчаянно злился сам на себя, и не разрешал останавливаться, словно в наказание. За полтора месяца в Калашной слободе я обзавёлся друзьями и даже кумом, а с человеком, который первым мне и в меня поверил, под чьей крышей я жил и за чьим столом ел, не успел даже попрощаться.

"...обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря."

Последние слова Василича раз за разом звучали в голове. Вчера было, а будто целая жизнь прошла.

Он умер спокойно и без страха.

Ты почём знаешь?

"К вам нынче иду, родные. Даст Бог, свидимся". Его последняя мысль. Его дух постарался закрепить её, прежде, чем уйти. Для тебя. Он тебя уважал.

Заступ в тысячный раз вонзился в тяжелую сырую землю. Свидишься, Василич, непременно свидишься. Иначе никак.

Рыжик стоял на дворе, запряжённый в повозку, нетерпеливо фыркал и махал хвостом. Он ждал, что сейчас появится хозяин, и они наконец снова поедут привычной дорогой на рынок, за вкусными корочками. Рядом стоял Стёпка, и конь снисходительно нагибал морду к земле, чтобы мальчишка мог обнять его за шею и уткнуться лицом. Когда незнакомые люди вынесли из избы большой деревянный ящик, и погрузили в повозку, Рыжик обернулся, посмотрел умным глазом, с подозрением принюхался, и как-то сразу поник, прижал уши. Трогаться с места отказывался наотрез, меня и остальных не слушал, пока Стёпка не влез коню на спину и не прошептал что-то на ухо.

Мы все шли рядом с повозкой. Ребята вполголоса затянули короткую, в одну строчку, молитву, повторяя её без счёта. Я машинально присоединился.

В церкви домовину с телом поставили в окружении свечей, и отец Михаил принялся нараспев читать молитвы, одну за другой. Стёпка стоял рядом со мной, вцепившись в мой рукав, хлюпал носом. Я смотрел то на стены, то в пол — только не на Василича. На грудь старику положили маленькую иконку, на лоб — полоску с молитвой.

После отпевания полагалось подойти и попрощаться. Все — да и немного нас было-то, не нажил старик закадычных друзей — по очереди подошли, склонились на мгновение. Настала очередь Стёпки. Я слегка подтолкнул его в худую спину, но мальчишка лишь сильнее вцепился в меня и отчаянно замотал головой. Я наклонился и прошептал ему на ухо:

— Вместе пойдём, Степан.

В домовине лежал кто-то незнакомый. Мой Василич был вечно хмурый да согнувшийся, а тут — рубаха новая, руки на груди сложил, ликом светел, и даже будто улыбается едва заметно.

Мы со Стёпкой постояли рядом, как и положено, на мгновение склонились над телом.

— Прощай, Василич, — кое-как выдавил я шёпотом.

— Прощай, деда, — жалобно хлюпнул Стёпка и вытер нос рукавом.

Мы отошли. Отец Михаил посмотрел на меня вопросительно. Я кивнул коротко. Он подошёл к домовине, вложил в правую руку Василича маленький свёрнутый листочек с молитвой об отпущении грехов, и произнёс:

— Вся от земли, и вся в землю посылаеши, Господи, душу раба Своего, юже прият, со святыми покой.

Такими словами проводили Василича. Домовину накрыли крышкой, подняли на руки и понесли на погост, к последнему пристанищу старика.

А с первой горстью земли, ударившей в деревянную крышку, полетел с сумеречного неба медленный первый снег.

Поставили крест, стали расходиться. Я подошёл к Рыжику, потрепал его по шее.

— Вот так, Рыж, — невесело усмехнулся я. — Ушёл хозяин. Дальше мы втроём.

Конь будто понял, и протяжно печально вздохнул.

На обратном пути Стёпка, все ещё всхлипывая, сказал:

— Дядь Максим...

— Что, Степан?

— А мне теперь в монастырь идти, да?

Меня будто мешком муки по голове ударили. Я остановился, как вкопанный, затем присел на корточки, заглянул мальчишке в заплаканное лицо с красными глазами.

— Степан, ты чего? Ерунду какую-то говоришь. Какой ещё монастырь, зачем? Не выдумывай.

Я старался говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Я вдруг понял и ощутил тот страх одиночества и неизвестности, который испытывал сейчас девятилетний, но такой взрослый мальчишка.

— Говорил ведь уже: ты не сирота больше. Я Василичу обещал за тобой смотреть. Ты теперь из Калачёвых старший. Будешь дедово дело продолжать, коли захочешь, а я помогать стану. А то в дьяки учиться пойдешь, коли желание будет. Придумал тоже — монастырь, Господи, помилуй...

Я встал и похлопал Стёпку по плечу.

— Пошли домой, фантазёр.

Справили и поминки. Пришли только Андрей Яковлевич с сыновьями и Степан-большой. Фёдору пока не следовало входить в дом, где был мертвец, чтобы не навлечь беды. Бабки-плакальщицы приготовили пшеничную кашу с мёдом и сушёными яблоками, а теперь сидели на лавке у стены и в два голоса рыдали, вопрошая в пустоту, на кого Иван Васильевич их покинул, и как же им, грешными, дальше одним жити. Никита-зелейник, пока меня не было, принёс сухих трав, чтобы прогнать дурной дух. Их развесили по стенам, и теперь дым лучин смешивался с запахом полыни и мяты.

Андрей Яковлевич произнёс короткую молитву и поднял ложку:

— Первый кусок за усопшего.

Все последовали его примеру. Я жевал кашу, не чувствуя вкуса, потом вспомнил.

— За усопшего... Андрей Яковлевич, а вот скажи, откуда у Василича фамилия-то? У него не успел спросить.

Андрей Яковлевич невесело усмехнулся.

— А... То история известная. Это, почитай, девять годов назад, когда татары город спалили... Мстиславского боярина знаешь? Ивана Фёдоровича? — и не дождавшись моего ответа, продолжил: — Тот, стало быть, на коне уходил, а конь ногу сломал, и боярина придавил. А Иван-то наш Васильевич рядом оказался, да боярина вытащил. Спину тогда сорвал, мучался потом. Ну, боярин ему в благодарность и выхлопотал потом у государя. А калачнику-то какую фамилию дашь? Вот и стал Калачёв. Я, помню, как грамота с приказу Разрядного пришла — глаза на лоб полезли, не поверил поначалу....