Вечером мы с Никитой снова обошли дворы. Новых заболевших за день не появилось. Анне Фёдоровне пока не стало лучше, но и хуже тоже — Никитины знания и умения, как ни крути, тоже не были совсем уж бесполезными. У меня даже появилась робкая надежда, что всё может закончиться благополучно. А скоро Покров — Фёдор с Марьей жениться будут...

На улице раздался громкий удар. Громыхнули ворота. Ещё удар, ещё и ещё. В конюшне тревожно заржал Рыжик. Приоткрылась дверь, в сени выглянул заспанный Василич:

— Слыхал? Кого там ещё нелёгкая принесла...?

Я откинул тулуп, быстро сунул ноги в сапоги, и, на всякий случай, вытянул из-под лавки посох.

— Не высовывайся, я посмотрю, — бросил через плечо Василичу и кинулся к двери.

Раздался ещё один лязгающий удар в ворота, и знакомый голос зашёлся в надрывном хриплом крике:

— Макси-им! Макс-им, помоги! Марья умирает!

Они стояли за воротами, в лунном свете с неожиданно прояснившегося ночного неба, все пятеро: Андрей Яковлевич, Борис с Иваном, и Фёдор Григорьев с братом Степаном-большим.

Андрей Яковлевич держал на руках дочь.

Фёдор рванулся ко мне, вцепился в плечи, забормотал безумно:

— Максим, Марья моя помирает, спаси, Христом богом молю, спаси!...

Я опешил на мгновение... затем скомандовал:

— В избу неси!

В сенях я бросил на пол тулуп с лавки:

— Клади.

Василич заохал, закрестился:

— Господи, помилуй...

— Василич, неси лучину, сколько есть. Свет нужен.

Андрей Яковлевич бережно опустил Марью на тулуп. Она свалилась, словно куль с мукой, мягко, безвольно. Без сознания. Или...

Василич торопливо зажигал лучины одну за другой. В сенях становилось светлее.

Марья дышала. Но быстро, поверхностно, неглубоко. Кожа на лице бледная, губы сухие, потрескавшиеся. Носогубный треугольник цианотичный. Вены на шее... не набухшие. Уже что-то. Я схватил её за руку. Пульс учащённый, явно за сотню, но ритмичный. Наполнение слабое — давление низкое.

Андрей Яковлевич стоял молча и неподвижно, Борис, Иван и Степан испуганно жались у двери, Фёдор продолжал бормотать "спаси Христа ради".

— Что случилось? — быстро спросил я голову. Тот глухо ответил:

— Днём кашляла, а ночью жена из светлицы прибегла — стонет, мол, хрипит. Я на руки и к тебе.

Я схватил Фёдора за плечо, тряхнул:

— На меня смотри! Сюда!

Фёдор дёрнулся, но взгляд на мне остановил, и замолчал.

— Мне придётся её раздеть, Фёдор. Если что не так — выйди прочь пока. Или сам давай.

Он только быстро закивал, и принялся стягивать с бессознательной Марьи рубашку. Я схватил стетоскоп.

Сердце — тихо, глухо, далеко. Лёгкие — средние и нижние отделы сплошь во влажных мелкопузырчатых хрипах. Сатурация едва ли выше восьмидесяти пяти процентов. Тяжелейшая дыхательная недостаточность. Систолическое давление, судя по наполнению пульса, не дотягивает до ста.

Это шок.

Вирусная пневмония, молниеносная форма. Но как, почему? Молодая, крепкая, здоровая девка, едва ли двадцати лет... Так не должно быть.

Я отбросил стетоскоп, тот с деревянным стуком улетел под лавку. Ладонь на лоб, вторая — на солнечное сплетение. Закрыть глаза. Сосредоточиться.

Дух Марьи отчаянно и бессмысленно сжигал её живу в лёгких, собирая со всего тела, в тщетных попытках дать ей возможность дышать. Но мало было её, живы, потоки... нет, не потоки — тонкие, вялые, тусклые струйки текли медленно, расплываясь и растворяясь ещё по пути, не добираясь до цели.

Да что за чёрт?! Где её жива?! Что произошло?!

Не там смотришь. Ниже.

Я дёрнулся, лихорадочно обшаривая энергетические структуры тела Марьи внутренним взором.

Ниже.

Не понимаю.

Что искать?

Ниже?

Вот.

Крохотное зёрнышко живы, слабое, бледное.

Другого цвета.

Самостоятельное.

Эх, ребята... Не дотерпели до свадьбы-то...

В теле Марьи зарождалась новая жизнь, отбирая все силы и выворачивая наизнанку иммунитет.

И эта новая жизнь стала причиной того, что её собственное тело не смогло справиться с инфекцией.

Для человека в таком состоянии счёт времени идёт даже не на часы — на минуты. Без посторонней помощи прогноз очевиден.

Но здесь есть я. Человек из другого времени, который получил второй шанс, в которого поверили отец и жених этой девушки из шестнадцатого века, к которому пришли за помощью. Юродивый. Блаженный. Мне страшно. Но я знаю, что Марья будет жить. Они — будут.

Я встал.

— Я могу спасти её. Но мне понадобится ваша помощь, — я обвёл всех взглядом по очереди, остановился на Василиче. — Каждого. Вы будете делать то, что я говорю. Быстро и молча. Не задавая вопросов. А когда я закончу, забудете всё, что видели. И никогда никому не скажете ни слова. Поклянитесь.

Тишина в ответ.

— Решайтесь. Времени у неё почти нет. Могу лишь сказать, что это не колдовство. Это лечение, которого вы пока не знаете.

Фёдор вдруг бросился ко мне. Глаза горят, взгляд безумный, лицо перекошено.

— А хоть и колдовство... Делай, что должно, лекарь, только спаси её, а там хоть я в монастырь пойду, до последнего дня отмаливать стану...

Андрей Яковлевич оттащил его в сторону.

— Не колдовство?

Он смотрел на меня напряжённо, будто на незнакомого, впервые увиденного человека. Я молча перекрестился, потом достал и поцеловал нательный крест. Голова кивнул, обернулся и махнул рукой сыновьям:

— А ну, живо!

Те подскочили, встали рядом. Голова зыркнул на Фёдора и Степана-большого:

— Ну?!

Степан схватил брата за плечо, подтолкнул ближе. Они стояли вокруг меня и Марьи в тусклом дрожащем свете маленьких огней, пятеро крупных здоровых мужчин. Чуть позади — Василич. Его присутствие сейчас не требовалось, но попросить уйти в избу у меня язык не поворачивался — хозяин, как-никак. Другие же и вовсе его не замечали.

— Делай, что должно, Максим-лекарь, или как тебя... — хрипло сказал голова.

И я знал, что сделаю.

Давным-давно (хотя на самом деле едва ли два месяца назад), когда я только-только оказался здесь, и под руководством своего духа знакомился с управлением живой, мы неожиданно выяснили, что доставшееся мне в наследство тело хранит множество секретов. Его предыдущий владелец, загадочный Василий, был мастером рукопашного боя, и, что гораздо неожиданнее, знал о живе и умел с ней работать. Умел гораздо лучше меня. Был ли он целителем, лекарем — не знаю, но в критической ситуации, когда мне угрожала опасность, срабатывали старые навыки.

Так и сейчас. В момент, когда передо мной едва жива лежала молодая девушка, чья-то дочь, чья-то будущая жена и мать, эти навыки снова проснулись. Память Василия ожила, и знания хлынули в мой разум. Но не страшным бурным потоком, снося всё на своём пути, нет, — спокойная, широкая, величавая река мягко подхватила меня, окутала, обняла за плечи и шепнула на ухо ободряющие слова. Личность Василия исчезла вместе с его разумом, но нейронные связи в мозге, отвечающие за навыки и умения, сохранились в полной мере, и я получил к ним доступ, словно открылась дверь и меня пригласили внутрь.

Я скинул с себя рубаху, не ощущая холода выстуженных сеней, и снова опустился на колени возле Марьи, одну руку положил ей на лоб — холодный, мокрый — другую на солнечное сплетение. Движения совершились будто сами собой: уверенно, спокойно, отработанно.

— Я держу её. Вы держитесь за меня. Каждый. Где удобно. Плечи, спина. Главное, не мешайте, и что бы ни происходило — не отпускайте. Я могу не слышать и не видеть, но не отпускайте, пока я не скажу.

Голос мой, но в то же время незнакомый, с новыми нотками.

Страх. Недоверие. Чувствую кожей, затылком.

Тишина. Только шумное прерывистое дыхание Марьи. Пять ладоней легли мне на плечи.

Я закрыл глаза.

Живу можно не только отдавать.