Теперь я знал это.
Это запрещенная техника.
А ты мне помешай.
Пауза. Тишина.
Не стану.
Или не сможешь?
Тишина.
Вдох. Выдох. Сосредоточиться. Сконцентрироваться. Отрешиться. Тело помнит. Тело делает. Но не само по себе. Вместе со мной.
Пять человек. Отец. Братья. Жених. Брат жениха, для которого нет чужой беды. Растерянные, напуганные, непонимающие. Но искренне готовые отдать всё для спасения дочери, сестры и невесты. И это помогает мне.
Я чувствую их живу, и она идёт ко мне.
Огненная, бурлящая. Фёдор.
Тяжёлая, медленная, неостановимая. Степан-большой.
Зелёная, как сама жизнь. Андрей Яковлевич.
Белая, в два потока. Иван и Борис.
Я беру их живу, и она подчиняется мне, сливается, сплетается, становится светло-голубой. Моей.
Сначала почки, надпочечники и сосудодвигательный центр мозга — стабилизировать давление. Жива проникает в девичье тело тонкими ручейками, делится на сотни волосков, скользит вдоль артерий, в самые глубины, в каждую клеточку. Я управляю ими, как собственными пальцами — длинными, тонкими, гибкими.
Сужаются сосуды. Выплёскиваются в кровь гормоны. Дух Марьи благодарно подхватывает, рвётся в новый бой. Сильнее сокращается сердце.
Сердцу тоже нужна помощь. Вирус атакует мышечные клетки, повреждает, разрушает. Воспаление. Миокардит. Жива струится к миоцитам, мягко омывает каждый, очищает, укрепляет.
Зря дух говорил, что уничтожить возбудителя в случае инфекционных болезней нельзя.
Можно. Я — могу. Я вижу каждый вирион, оплетаю его, растворяю. Я скольжу вдоль мышечных волокон, уничтожаю врага. Без пощады.
Секунды идут. Я работаю. Я могу.
Появляется мой дух. Вытянутая фиолетовая фигура, силуэт без лица. Летит рядом. Он не говорит, но от него приходит понимание, что я слился с живой, покинул тело и ушёл вглубь.
Ах, да. Точно. У меня есть собственное тело где-то там. Но это неважно.
Появляется второй дух, серебристый. Марьин. Я хочу сказать, чтобы он занялся ребёнком, но не помню слова. Серебристый дух понимает и стремительно исчезает вдали.
Я мчусь в лёгкие. Мой главный бой там. Гнездо врага. Крепость.
Ещё издали я вижу, как лопаются один за другим альвеолоциты, выбрасывая наружу тысячи новых вирусов. Я врываюсь с хохотом, упиваюсь силой, стремительно растекаюсь бесчисленными миллионами щупалец в стороны, нахожу и разрываю каждый покрытый шипами вирион, готовый внедриться в клетку, выдираю из него нити РНК. Никакой пощады. Потому, что я должен. Потому, что могу. Потому, что я больше не боюсь делать то, что считаю правильным.
Разрушение клеток прекращается. Уровень цитокинов стремительно падает. Тучные клетки прекращают выделять гистамин. Я вижу каждую молекулу. Нейтрофилы и макрофаги повинуются, снижают активность, расползаются в стороны, прочь, обратно в кровь. Мимо меня проплывают молекулы арахидоновой кислоты, которые уже не станут простагландинами. Проницаемость стенок мельчайших капилляров снижается, спадает отёк. Лимфоциты уходят из межальвеолярного интерстиция. Я бережно очищаю стенки альвеол от остатков жидкости и разрушенных клеток.
Фиолетовая фигура передаёт мне знание, что дело сделано, и нужно возвращаться. Я не хочу никуда возвращаться. Я на своём месте, и мне хорошо. Я счастлив.
Фигура стремительно налетает на меня в яростном безмолвном крике, врывается в мой разум.
Что ему нужно? Что такое "Максим"?
Фигура хватает меня, тащит куда-то сквозь темноту. Я отбиваюсь, я не хочу уходить. Ну зачем...
Голоса приближаются, наплывают откуда-то сверху.
— Максим! Максим, Господи помилуй!
Это Василич.
Я открыл глаза. После фантасмагории пульсирующих нитей и потоков свет лучин показался невыносимо слабым. И нет, я не лежал без сознания. Я находился в той же позе, с руками, возложенными на чело и эпигастрий Марьи.
Вот только умирающей она больше не выглядела. Дыхание нормальное, цвет лица розовый, пульс в порядке. Спит.
Я понял, что меня всё ещё держат за плечи, глубоко вздохнул и сказал:
— Всё. Руки можете убирать. Живая она.
Из-за спины послышался единый хриплый стон, Андрей Яковлевич и Фёдор бросились к Марье, обнимая её в четыре руки. Ослабленными они не выглядели. Себя я тоже чувствовал только немного уставшим.
На крыльце мелькнуло лицо жены головы. Она неуверенно топталась снаружи, и всхлипывала, опасаясь входить туда, где происходило что-то страшное и непонятное.
— Марьюшка, доченька...
Я усмехнулся, постаравшись выглядеть дружелюбно, насколько это возможно для двухметрового полуголого детины со множеством шрамов и рубцов на теле:
— Да вы входите, нормально с ней всё. Живая.
Мать ахнула, в мгновение ока преодолела расстояние ото входа, и упала на колени у дочери.
— Господи святый, милостивый, уберёг, уберёг... — донеслось до меня бормотание.
Сени, как и вся изба у Василича, и без того были маленькими, а тут ещё куча народа набилась — сделалось тесно. Я пошарил глазами, и за спинами молча стоящих Ивана, Бориса и Степана-большого увидел самого хозяина — он жался у стены, особенно маленький рядом с нами всеми.
— Ну-ка, ребята, пропустите...
Я протиснулся к старику, наклонился к уху и прошептал:
— Василич, долго ли я...?
Тот покачал головой и ответил тоже шёпотом:
— "Отче наш" на дюжину раз успел прочесть, не боле.
Минуты три, значит... А по моим ощущениям прошло несколько часов. Хотя, надо признаться, в том странном состоянии и время ощущалось как-то странно. Не ощущалось вовсе, если точнее.
На том уровне бытия ваши обычные определения не применимы.
"На том уровне"... Произошедшее я помнил смутно, но нутром понимал, что сделал что-то совсем неожиданное. Осталось лишь ощущение необъяснимой, всепоглощающей радости.
— Василич, а не было ли ничего такого...? — я с намёком покрутил пальцем в воздухе, не желая произносить слово "необычного". — Огни там, свет какой, звуки..?
Василич глянул исподлобья:
— Окстись, юродивый, какой тебе свет, какие огни... Ежели и было чего, так темно ведь, мало ли чего по темноте примстится...
Я почувствовал, что невольно улыбаюсь.
— Спасибо, Василич.
Старик в ответ только махнул рукой.
Я вдруг вспомнил ещё кое-что очень важное, снова пробрался к мирно спящей на моём тулупе Марье, у которой причитала мать, а отец и жених молча с двух сторон держали за руки.
— Пустите меня, проверю...
Мать Марьи зыркнула на меня подозрительно, готовясь закрывать дочь собой, но наткнулась на жёсткий взгляд мужа, и покорно осеклась.
Сначала я машинально хотел снова положить руку на живот Марьи, но в последний момент понял, что выглядеть это будет странно, и ограничился лбом. И так увижу.
Я потянулся живой и нащупал крохотное зёрнышко внутри девушки — живое, светящееся, ярко-рыжее.
Вот теперь точно всё хорошо.
Делиться новостью с Фёдором не стал. Не моё это дело. Сама скажет, когда поймёт.
Андрей Яковлевич тихо спросил:
— Максим, а дальше-то чего?
Я пожал плечами:
— Да ничего. Пусть отдыхает побольше и ест нормально. Ей сейчас сил много нужно.
Поймал взгляд Фёдора:
— К Покрову на ногах будет.
Андрей Яковлевич встал, засобирался, приноравливаясь снова взять Марью на руки:
— Ну, мы пойдем тогда... Ребята, подмогните... Максим, ты, ежели чего, завсегда...
Но тут вмешался доселе молчавший Василич:
— Ерунду говоришь. Куда по темноте да ветру девку тащить вздумал? Пущай тут спит, невелика беда.
Я поддержал:
— Конечно, не надо её сейчас туда-сюда волочить, только хуже будет.
Жена Андрея Яковлевича тут же заявила тоном, не допускающим возражений:
— Я тоже тут останусь, с дочерью!
— А мы на дворе станем, ежели что, — добавил Фёдор за себя и за брата.
