Я закрыл глаза, и максимально сосредоточился, пытаясь каким-то внутренним взором увидеть потоки в теле Алексея Матвеевича. Окружающий мир поблек, кажется, кто-то что-то говорил, но слова звучали глухо, неразборчиво, как сквозь толщу воды.
Я напряжённо всматривался сквозь закрытые веки... И в конце концов у меня получилось! Я увидел, как тонкие фиолетовые и голубые ручейки пробегают под моими руками и дальше, сплетаясь и очерчивая крупную призрачную фигуру Алексея Матвеевича. В районе поясницы потоки скручивались в тугой узел, двигались вяло, нехотя, тускнели, теряя блеск. Вот, значит, что видит дух...
Под моими ладонями моя собственная сила кипела и бурлила, она стремилась на свободу и требовала действия. Одновременно я не забывал руками разминать мышцы поясницы, и надавливать на позвонки, как заправский костоправ. Я вздохнул про себя, сосредоточился, и мысленно направил силу в узел, оплетающий позвонки. Ручейки потянулись туда, они выискивали себе путь, встраивались и проникали между блеклых потоков жизненной силы Алексея Матвеевича, растаскивая и расплетая плохо поддающийся узел. Получилось! Получилось, чтоб его...!
От радости я на мгновение утратил контроль, и моя сила хлынула в тело Алексея Матвеевича мощным бурным потоком. Тусклый блеклый узел, стягивающий позвонки, смело напором, словно засор в водопроводной трубе, и здоровые мерцающие нити его собственной силы тут же заняли это место. Я спохватился, мысленным приказом остановил движение, и внимательно всмотрелся в энергетические структуры тела моего пациента. Узел нитей, которыми дух тела Алексея Матвеевича долго и тщетно пытался исправить ситуацию, исчез, позвонки стали видны, и теперь можно было попытаться понять причину проблемы. Между четвертым и пятым поясничными позвонками виднелось что-то, чему тут явно было не место — серый пульсирующий комок, который поддавливал нервный корешок. От корешка брал начало и уходил дальше вниз крепкий, в палец толщиной, седалищный нерв. Я бросил быстрый взгляд на аналогичный нерв справа: он выглядел живее и ярче.
Окружающее тёмное пространство земской избы и сгрудившиеся вокруг люди перестали существовать для моего восприятия. Я ничего не видел и не слышал, сам стал будто бесплотным духом, находящимся в какой-то другой реальности. Потоки моей силы больше не извивались неуправляемо, они стали словно продолжениями моих пальцев, гибкие, сильные и точные. Я потянулся ими к серому комку межпозвоночного диска, легко проникая между связками и костями, цепко оплёл его и потянул на место. Диск шел тяжело, нехотя, он уже давно находился в таком положении, и оставалось совсем немного времени до того, как он лопнул бы и превратился в полноценную грыжу. Но сейчас ещё оставалась возможность поставить его, как положено, и я не собирался эту возможность упускать. Я тянул его голубоватыми пальцами-щупальцами одной руки, другой бережно удерживая на месте позвонки, пока упрямый диск не встал на место с глухим, слышимым только моими ушами щелчком.
Алексей Матвеевич охнул от неожиданности, мигом слетел с лавки, отбросив меня в сторону так, что я чуть не свалился с ног. Лавка с грохотом опрокинулась, а Алексей Матвеевич с озадаченным видом стоял ровно на обеих ногах и ощупывал поясницу.
— А не болит ведь... И нога снова как родная... — прошептал он про себя, недоверчиво потряс в воздухе левой ногой, и вдруг возопил в полный голос, так, что задрожали слюдяные окна: — Не болит, братцы! Совсем не болит!
Он бросился ко мне и сграбастал в крепкие медвежьи объятия.
— Цены нет твоим рукам, Максим! Андрей, нечего раздумывать, за таким костоправом вся Москва к нам будет очередью стоять!
Я вдруг почувствовал слабость, уселся на ближайшую лавку и посмотрел на свои руки. Руки дрожали, и были обычными, человеческими.
Андрей Яковлевич спросил громко, пересиливая восторжённые вопли товарища:
— Ну, что, братцы, достаточно доказательств? Дозволяем ли над нами лекарствовать?
В ответ все хором ответили, а Алексей Матвеевич громче остальных:
— Дозволяем!
— Так и быть тому...
Андрей Яковлевич уселся за стол, подтащил к себе тяжелую книгу в чёрном переплёте, взял перо и собрался сделать запись. Я поднял руку, прося слова. Андрей Яковлевич поймал мой взгляд и кивнул:
— Говори, Максим.
Я повернулся к зелейнику.
— Никита Романович, возьмёшь к себе по травам да зельям учеником?
Тот на мгновение опешил, но быстро собрался, и ответил с важным и довольным видом:
— Отчего ж не взять, коли парень толковый?
Вот и славно: и мне польза, и соперником не будет считать...
Андрей Яковлевич одобрительно усмехнулся, раскрыл книгу, обмакнул перо в чернила, и вывел на странице:
"...в день третий сентямбря лета семь тысяч восемьдесят девятаго общим сходом Калашной слободы дано Максиму, сыну Юрьеву, право заниматься лекарским делом над слободскими людьми, о чём записано головой в писцовой книге, да направлено известие в Разрядный приказ..."
Глава 20
Домой добирался впотьмах. Утянуть свечу из земской избы не догадался, а если бы и догадался, что толку? Стылый сентябрьский ветер выл и метался, как истосковавшийся на цепи пёс, и свечу задул бы, даже не заметив. Тут нужен был факел, крепкий, просмоленный, да где ж такой взять?. Благо, на узких улицах Калашной слободы я уже более-менее ориентировался.
Страшная слабость, накатившая на меня после показательного выступления, никак не проходила. Сердце с каждым неровным ударом проваливалось куда-то в живот, в ушах звенело, перед глазами плавали зернистые цветные круги.
"Ритм сорвал, что ли..." — с каким-то равнодушием подумал я. "Явно давление упало... И куда только этот смотрит...".
Как оказался дома, не помню. В полуобмороке ввалился в сени, слабо порадовался про себя, что Василич и Стёпка уже спят. Не хотел показываться в таком состоянии: хорош лекарь, за самого впору молиться...
Лавку в сенях, которая служила мне и кроватью, и тумбочкой, и одёжным шкафом, я уже несколько дней назад переставил ко внутренней, тёплой, стене избы. Василич с наступлением осенних холодов наконец сподобился предложить мне перебраться внутрь, но я пока отказывался: с натопленной печью духота в избе стояла страшная, а в сенях ничего, свежо.
На лавке старик предусмотрительно оставил для меня миску каши и сухарей. Я схватил ложку, принялся жадно набивать рот остывшим распаренным овсом, глотал, почти не жуя и не чувствуя вовсе никакого вкуса. Потом в дело пошли сухари. После еды захотелось пить, пришлось выйти на двор к колодцу. Состояние немного улучшилось: по-крайней мере, в глазах перестали летать цветные круги и пятна, а сердце заработало ровно, хотя каждый удар все ещё отдавался гулом в ушах.
Внезапно с непреодолимой силой потянуло в сон. Я повалился на лавку, натянул на плечи тулуп, и закрыл глаза. Надо будет потолковать с зелейником Никитой насчёт трав, наверняка у него есть что-нибудь укрепляющее... Попринимать для бодрости... Элеутерококк там какой-нибудь, или женьшень... Хотя нет, женьшень это же откуда-то из Китая... А у нас ещё даже Сибирь не освоена...
Наутро, после того, как готовые калачи вынули из печи и сложили в повозку, я отказался ехать с Василичем и Стёпкой на рынок, сославшись на плохое самочувствие. Тесто, впрочем, с осторожностью, прислушиваясь к ощущениям, но зарядил жизненной силой, так что калачи вышли не хуже, чем прежде — красивые и ровные. Старик проворчал что-то насчёт хлипкой молодёжи, которая боится честного труда, но настаивать не стал — подозреваю, что выглядел я до сих пор паршиво. Василич лишь коротко спросил, как прошёл сход, я так же коротко ответил, что всё в порядке, и мне дозволено отныне заниматься лекарством в открытую. Василич кивнул, и больше мы об этом не говорили.
Когда ворота за повозкой закрылись, я поплёлся прибирать в хлебной избе, и, пока руки машинально выполняли ставшую уже привычной работу, я обдумывал случившееся. Кажется, вчера, сдуру поддавшись куражу, я действительно подошёл опасно близко к границе своих возможностей. Я вспомнил момент, когда сила хлынула из меня неконтролируемым потоком. Сколько же я там её оставил? Видимо, дух не шутил, когда говорил, что у моих запасов живы есть предел.
