Василич резко выпрямился.

— Это в пост-то?! Да как можно, Господи, помилуй!

Целовальник одобрительно кивнул, а я наконец сообразил, что эти двое занимаются проверкой товара, что-то вроде надзорного органа.

— А вот добрые люди сказывают, что лучше твоих нынче во всем хлебном ряду не сыскать. Может, секрет какой у тебя есть, Иван Васильевич?

Задан вопрос был довольно обвиняющим тоном, и я понял, что пора вмешаться.

— Андрей Степанович, нет никакого секрета. Просто тесто нынче я сделаю, да молитву добрую творю от всего сердца, вот и выходит на славу.

Целовальник Андрей Степанович только ухмыльнулся, а его напарник подошёл ближе, заинтересовавшись.

— Иван Васильевич, а кто же этот добрый молодец,что в разговор старших без спросу влезает?

— Племянник мой, Максим, из Пскову... Я-то, Андрей Степанович, вишь, стар уже, силы в руках совсем не осталось. А он молодой, приехал удачи искать, вот я его к делу и приладил, — ответил Василич и бросил на меня суровый взгляд — не лезь, мол, сам разберусь. Покупатели в сторонке тревожно зашушукались. А ну как целовальник посчитает, что калачник установленные правила нарушает?

Но я не собирался молчать. Пусть Василич бухтит, сколько хочет, а проблемы я больше на самотёк не пускаю.

— А ты, Андрей Степанович, возьми калач, да угостись. И товарища угости, — предложил я. — Ты ведь в хлебном деле человек опытный, сразу видно. Ежели что, небось сразу поймёшь?

Целовальник усмехнулся.

— А племянник-то получше тебя, Иван Васильевич, вежеству обучен. Что, позволишь отведать?

Василич только руками развел:

— Чего ж не позволить, коли порядок такой?

Андрей Степанович кивнул, и махнул рукой своему напарнику. Тот без лишних слов достал из котомки на плече специально, видимо, для таких случаев припасённый малый ножичек, протёр его, и протянул старшему. Целовальник неторопливо оглядел прилавок, выбрал калач на пробу, взял в руки и задумчиво взвесил.

— Недовесу, вроде, не вижу... — негромко произнёс он, а затем ножичком ловко, привычным движением, располовинил калач. Одну половину оставил у себя, другую протянул напарнику.

— Ну, что скажешь?

Напарник поднес половинку калача к лицу, понюхал. Даже на таком расстоянии было видно удивительно воздушные и нежные внутренности выпечки.

— Пахнет добро, Андрей Степанович, — пожал плечами младший целовальник.

Андрей Степанович с удовлетворением кивнул, затем ножичком же отрезал небольшой кусочек от своей половины, и отправил в рот. Василич и я следили за его действиями с замиранием сердца: что скажет, какой вердикт вынесет?

Целовальник жевал хлеб медленно и вдумчиво. В конце концов, он сказал с некоторым недоверием:

— Твоя правда, Иван Васильевич. Калач добрый, давно таких не видел, а ничего дурного не чую. Видать, сильна вера у племянника твоего, коли простой молитвой такое творит. Ну а ежели утаил ты чего, так то на твоей душе пусть остаётся. Продавать запретить не могу. Трифон, подай печать.

Младший целовальник вытащил из той же котомки деревянную плашку размером с ладонь, и печать. Печать Андрей Степанович с силой прижал к дощечке, и на мягком воске, покрывавшем её поверхность, остался оттиск. Печать целовальник вернул младшему, а дочещку потянул Василичу.

— Торгуй, Иван Васильевич. Дозволено.

Василич облегчённо выдохнул, принял дощечку, и спрятал куда-то за пазуху. Андрей Степанович махнул рукой младшему.

— Пойдем дальше, Трифон. А вы, бабоньки... — он обернулся к кучке все это время стоявших поодаль женщин, — налетайте. Да смотри, Иван Васильевич, — целовальник погрозил пальцем, — хоть и добрые калачи у тебя, а цену против городом поставленной не задирай. Коли прознаю, вмиг печати лишишься.

Василич поклонился, прижав руку к груди — не в пояс, слегка, одновременно и с достоинством, и выказывая уважение и благодарность.

— Ты меня знаешь, Андрей Степанович, я порядки блюду.

Целовальники ушли, а наш прилавок обступили покупатели. После прилюдного одобрения торговля пошла ещё быстрее, и калачи разлетелись мигом. Василич подсчитывал монеты, но с плохо скрываемой тревогой, то и дело оглядываясь на соседние, заваленные калачами и хлебами прилавки, возле которых покупателей не было а владельцы смотрели на нас с неприкрытой злостью.

На обратном пути я убеждал старика:

— Ты, Василич, главное, не бойся. Вишь, как дело пошло? Давно ли к тебе очереди стояли? Мы теперь тебя первым калачником на Москве сделаем! И печь вторую поставим, а то и третью! Будешь во всей слободе самым богатым...

Василич спокойно и негромко ответил:

—... а через месяц-другой мне петуха на двор пустят, чтобы место знал.

Он закашлялся и хрипло продолжил:

— Нельзя порядки нарушать, Максим. Не понимаешь ты этого. Кто помногу добра хочет, завсегда навредит. Ежели у меня прибыль растёт, значит, у кого другого уменьшится. Кто ж такое стерпит? А ты еще вон и лекарем хочешь пойти. И туда, и сюда... Не знаю, о чем ты думаешь. За седмицу все с ног на голову перевернул.

Я мягко похлопал старика по плечу, стараясь подбодрить.

— И ещё сильнее переверну, Василич. Пришло время новые порядки наводить.

Василич только тяжело вздохнул и перекрестился.

А завтра был Новый год.

По-местному — Новолетие. Я ожидал каких-то гуляний, ярмарок, но оказалось, что праздник этот сейчас, как и многое другое, больше относится к церковной традиции и посвящен святому Симеону Столпнику, или, как назывли в народе, Летопроводцу. На Красной площади с утра проходила праздничная служба с участием царя и митрополита Дионисия, но туда мы не пошли.

— Чего там делать? Народу тьма соберётся. Тебе-от, может, и хорошо, а нам со Степаном только на затылки чужие пялиться. В нашу церковь сходим. — объяснил Василич.

Как бы ни хотелось мне вживую увидеть Ивана Грозного, я с некоторым удивлением понял, что и в местную церковь к отцу Михаилу пойду не то, чтобы через силу, а даже с какой-то детской радостью.

Довольно долгую службу спокойно отстоял даже Степан. После окончания я подошёл к отцу Михаилу.

— Благослови, отче.

Невысокий отче глянул на меня снизу вверх и улыбнулся.

— Что, чадо, успокоилась душа твоя?

— Успокоилась, отче.

— Ну, стало быть, благословляю.

Он осенил меня крестом, а я приложился губами к протянутой руке.

После возвращения Василич затеял обойти двор с молитвой, окропляя постройки припасённой с прошлой зимы святой водой.

— Помилуй, Господи... — бормотал он, окуная пальцы в глубокую плошку и брызгая каплями на стены избы, хлебной избы, бани и конюшни, — Помилуй нас, грешных... Укрепи да направь...

У конюшни он остановился и подозвал меня.

— Скоро холодать будет, коню надо место очистить. Справишься?

Лежавший невдалеке Рыжик лениво поднял голову, фыркнул и пошевелил ушами, будто догадавшись, что речь идёт о нем. Не исключено, что так оно и было: спокойный и флегматичный конёк не раз показывал себя очень умным и сообразительным животным. Я пожал плечами.

— Чего не справиться-то? Дело нехитрое.

Стёпка, возившийся с Рыжиком, крикнул:

— Дедушка, я дяде Максиму помогу!

Коня мальчишка любил, и проводил с ним все свободное время. Внезапно я подумал, что это, в общем-то, довольно странно. Неужели нет в слободе других мальчишек-ровесников, с которыми положено бы в этом возрасте играть во всякие там прятки, догонялки и войнушки? Я положил себе при случае спросить Степана.

Под чутким и ответственным руководством восьмилетнего парня я довольно быстро привёл конюшню в приличное состояние. Внутри находилось огороженное стойло, а остальное пространство, как объяснил Степан, скоро будет заполнено сеном.

— Восемь возов на зиму надобно запасти, — с важным видом говорил мальчишка.

Стойло я вычистил, убрал грязь, и накидал на земляной пол сена из остатков прошлогоднего. Рыжик благосклонно наблюдал за мной с улицы сквозь открытую дверь.