— А трава как же, Степан? — вдруг сообразил я. — Коню ведь свежая трава нужна.

Степан вздохнул и горестно развёл руками.

— Нужна, да где ж её взять, дядь Максим? Луга далеко, да и те либо боярские, либо приказные.

— А купить нельзя разве? Рыжик у вас вон трудяга какой, заслужил, поди?

Насчёт трудяги я, конечно, дал лишку, потому что вся выполняемая Рыжиком работа сводилась к недолгому тасканию повозки со двора на рынок, и обратно. С другой стороны, старик с больной спиной и мальчишка вряд ли смогли бы каждый день сами носить на рынок пудовый мешок калачей.

Степан снова вздохнул.

— Дорого, дядь Максим...

— Чего дорого-то? Не дай бог, захворает труженик, и вся работа встанет. Поговорю с Василичем, пусть раскошелится, пока ещё есть зелёная. Деньги-то заработать можно...

Мальчишка посветлел лицом, а Рыжик с улицы издал согласное одобрительное ржание. Всё же удивительно смышлёный конь.

Пока мы возились в конюшне, Василич накрыл на стол. Праздничный обед состоял из привычной каши из овсяного зерна, сухарей, кваса и меда, то есть практически не отличался от любого другого обеда, завтрака или ужина в хозяйстве старого калачника. Я, собственно, и не возражал. В первое время, конечно, страшно хотелось сожрать какой-нибудь вредный жирнющий бургер или шаурму с тонной майонеза, а сейчас ничего, привык. Простая здоровая пища давала достаточно сил, и не отягощала тело. Разнообразием Василич не заморачивался, но проблемой это ни для кого из нас не было.

После обеда мы с Василичем ещё немного поговорили о том, что нужно сделать до наступления холодов: закупить сена, овса, дров. Старый сквалыга вздыхал и трясся над каждой копейкой, но мне как-то удалось убедить его купить немного досок для починки крыш. Помогла в этом весьма кстати собравшаяся на полу конюшни после вчерашнего дождя лужа.

— Ну ты чего, Василич? — возмущался я, — ну сам подумай-то? Захворает конь, чего делать будем? Новый конь-то не дороже ли выйдет, а?

Старик недовольно скрёб седую бороду, хмурился, но, в конце концов, сдался.

— Правда твоя...

Под шумок удалось выбить и воз свежей травы. Василич только обречённо махал на меня руками.

— Разоритель... Две копейки заработал, а уже транжирить...

Я возражал, что сейчас развернём пошире калачное дело, и заработаем ещё, приводил подсчёты, но Василич стоял на своем. Разворачиваться сильнее он по-прежнему опасался из-за возможного недовольства других торговцев хлебом. Я твердил, что лишний десяток калачей проблемы на рынке не создаст, старик в ответ до хрипа обзывал меня транжирой, выскочкой и невеждой. В спорах прошёл остаток дня, и с наступлением сумерек Василич внезапно объявил, что отправляется на боковую, и велел нам со Стёпкой следовать его примеру.

— Погуляли день, и будет. С первыми петухами встаём, и за работу.

Я оторопел.

— Василич, ты чего? Какая работа, праздник же!

— Сегодня праздник. А завтра новый день.

— Ну и что? Надо же отдохнуть нормально!

Старик подобоченился и посмотрел на меня с прищуром.

— А что, притомился крепко? Когда и успел-то?

— Василич, да ладно тебе. Не будь занудой. Один день ничего не изменит.

— А ты, молодец, есть-то, поди, каждый день хочешь? Вот и люди тоже. Придут утром за хлебом, а там пусто. Скажут, обленился Иван Васильевич, возгордился.

Я вдруг понял, что старик просто-напросто боится. И не того, что о нём подумают покупатели, нет. Он боялся не работать, потому что ничего другого в его жизни не было, и сам себя он определял только этой каждодневной работой. Ничего не делая, наедине с самим собой, он бы просто чувствовал себя растерянным и потерянным. И я мог его понять, потому что в прошлой жизни был таким же.

Сзади в рукав мне вцепился Степан, и зашептал:

— А пусть дедушка разрешит, дядя Максим! Там нынче гуляние будет, костёр и хоровод, а после парни станут на кулаках бороться!

— Василич, ну в самом деле? Степан вон тоже хочет сходить куда-то. Нельзя же всю жизнь работать.

Василич, судя по выражению лица, считал, что как раз таки можно., и даже нужно.

— Праздность грех, — проворчал он. — А вам все бы шататься... Бог с вами. Малец пусть телогрейку взденет, нынче зябко уже.

Стёпка чуть не вприпрыжку бежал передо мной по тёмной улице, указывая дорогу. Шаг у меня был длинный, то и дело приходилось замедляться. Улицы в Калашной слободе деревом не мостили, вчерашний дождь изрядо размыл землю, отчего под ногами весьма ощутимо хлюпало. Старик оказался прав: воздух заметно похолодал, и я пожалел, что не попросил у него какой-нибудь верхней одёжки для себя. Надо начинать обзаводиться, что ли, а то ведь и зима недалеко, а у меня всей одежды — штаны да рубаха.

Радостный Стёпка в телогрейке прохлады осеннего вечера не замечал, и с восторгом предсказывал, какое невероятное зрелище меня ожидает.

— ...костёр будет — во! До крыши! А девки станут вкруг хоровод водить, да песни петь! Красивые-е!

— Кто красивый-то? — не понял я, — девки или песни?

— Все красивые, дядь Максим! А парни будут смотреть, а потом на кулаках друг с дружкой бороться, чтобы девкам удаль показать! А ежели кто кому люб станет, так свататься пойдут! Хорошо, что ты дедушку уговорил, дядь Максим, а то он бы меня одного ни в жизнь не пустил!

— А ты что же, посвататься к какой красавице хочешь, а? — поддел я мальчишку. Он смущенно засмеялся.

— Скажешь тоже, дядь Максим! Мне рано, прежде вырасти надо!

Я вытащил сапог из чавкающей грязи, и остановился. Интересно, резиновую обувь тут уже изобрели?

— А скажи, Степан, почему ты всегда дома сидишь? Почему никогда с мальчишками играть не ходишь, или на рыбалку там, или ещё куда?

Стёпка тоже остановился, как-то сразу погрустнел и поник.

— Так ведь я сирота, дядь Максим.

— И что с того?

— Водиться со мной не хотят, дядь Максим, — глухо сказал мальчишка, опустив голову. — Смеются да дразнят. Говорят, как дедушка преставится, быть мне кабальным, с золотарями ездить, отхожие места чистить.

Я почувствовал, как моё сердце сжалось.

— А ты?

— А я, дядь Максим, все решил уже, — ещё тише ответил Стёпка, по-прежнему не поднимая головы. — В монастырь пойду. Коли уж суждено всю жизнь в служении, так я лучше Христу служить стану, чем этим.

Вот вам и ребёнок, вот вам и малец... Поддавшись непонятному порыву, я подошёл к нему, и потрепал по волосам.

— Ты, Степан, вот что... Ежели чего, говори, что у тебя нынче дядька есть, понял? Ни в кабалу, ни в монастырь не пойдёшь.

Степан только молча кивнул, хлюпнул носом, вцепился в мою руку, и не выпускал всю оставшуюся дорогу.

А дорога привела нас на перекрёсток двух главных улиц слободы. Здесь уже горел костер — не до крыш, конечно, но серьезный, немногим меньше человеческого роста. Его заботливо разместили в заранее подготовленной ямке, и обложили земляным валом. Горящие поленья потрескивали, в воздух то и дело взмывали небольшие снопы искр, которые разлетелись оранжевыми светлячками, и с шипением медленно опадали на сырую землю.

Вокруг костра хороводом посолонь медленно двигались девушки, и пели песню. Я прислушался. Песня была о милом дружочке, с которым очень хочется пойти погулять то на берег реки, то на лужок, да то строгий батюшка не дозволяет, то дружочек, не утерпев, находит более сговорчивую подругу. Хорошо пели девушки, красиво, мелодично, десяток звонких голосов сплетались воедино, возносясь журчащим ручьём над людьми, домами и улицами. Да и сами девушки были хороши! Лиц, конечно, сквозь темноту в отблесках костра разглядеть почти не выходило, но длинные толстые косы, сарафаны... Я невольно залюбовался. Все это вместе создавало какую-то нереальную, гипнотическую, почти сказочную атмосферу. Думать ни о чём не хотелось, а хотелось только стоять, слушать и смотреть с дурацкой счастливой улыбкой от уха до уха.

Вторым кругом, шире, стояли молодые парни, в чьи ряды втиснулись и мы со Степаном. Его я пустил вперёд, чтобы не приходилось выглядывать из-за чужих спин. На нас, конечно, покосились, но вслух ничего не сказали, и расступились, давая место, не пришлось даже толкаться плечами.