Идти со мной Василич отказался.

— Нечего мне там делать. Ты с ним знаком, ты и ступай, а мне не с руки.

Я хотел было взять с собой Стёпку, чтобы мальчишка хоть немного сменил обстановку и посмотрел город, но и это сделать старик не позволил.

— Нечего, нечего! То купец, а мы люди тягловые! Господи, помилуй, что творишь...

Никакие уговоры и жалобные взгляды не помогли, так и пришлось мне отправляться в одиночестве.

До Соляного двора добрался я не до без приключений. Как ни старался я следовать указанию Василича и держать направление на восток, в какой-то момент все равно свернул не туда, и знатно поплутал по незнакомым улицам, пока не встретил прохожего мужичка, любезно указавшего мне верный путь.

Наконец улицы стали широкими и мощёными, деревянные избы сменились каменными палатами. Я внимательно смотрел по сторонам, пытаясь вспомнить, как выглядели ворота Ермолина, но вскоре пришлось признаться себе, что попытки эти бессмысленны: слишком шокирован я был в свой первый день здесь, чтобы обращать внимание и тем более запоминать детали.

Я стоял посреди улицы, беспомощно крутил головой, понимая, что сейчас не только не найду нужные ворота, но и дорогу обратно напрочь потеряю. На помощь в очередной раз пришли прохожие.

— Чего башкой вертишь, парнище, али потерял чего? — возле меня остановился невысокий худощавый мужичок.

— Да вот, отец... Не знаешь ли, где тут купца Ермолина двор?

Мужичок задумался.

— Туда, стало быть... А там о правой руке первый, — он указал дальше по улице. — А тебе на что? Коли на работу наниматься, так не пытайся даже, лучше ко стрельцам ступай. Там крепкие молодцы завсегда нужны, а у нас тут нужды нету.

Я усмехнулся, сообразив, что причиной неожиданного его ко мне внимания стало не желание помочь, а банальное стремление отвадить возможного конкурента.

— Не волнуйся, отец, я по другому делу. Потолковать маленько надо, и всё. Чужую работу отнимать не собираюсь.

Мужичок кивнул, немного успокоившись.

— Ну, коли так, то ступай.

— Дай тебе Господь здоровья, отец, — я перекрестился и двинулся дальше по улице. А что, если он ещё и двор нарочно неправильно указал?

Но так плохо о случайном прохожем я думал зря. Спустя несколько минут я смотрел на резные деревянные ворота, никак, впрочем, в памяти не отзывавшиеся. Внезапно я почувствовал робость и сомнение. Почему я вдруг вообще решил, что Ермолин меня примет и напишет рекомендательное письмо в Калашную слободу? Люди разные бывают, может, он уже и благодарность за излеченную дочь забыл, и слышать ничего не захочет?

Я несколько раз глубоко вздохнул, поднял руку и постучал в ворота. Ноль реакции. Я постучал сильнее, с тем же результатом. Наконец я трижды от души врезал по воротам кулаком, отчего те аж затряслись, и только после этого маленькое оконце на уровне моей груди приоткрылось.

— Чегой надобно? — раздался оттуда приглушённый голос. Открывший окошко с той стороны кряхтел и сопел, стараясь прильнуть глазом удобнее, чтобы разглядеть моё лицо, чего из-за разницы в росте сделать у него никак не выходило. Пришлось отступить на шаг, и пригнуться, обозначая себя.

— Это купца Ермолина двор?

— Ну. А надобно-то чего?

— Хозяин дома?

— А кто спрашивает?

— Скажи... — я задумался. В самом деле, а как представиться-то? Настоящее имя я Ермолину называл, но он тогда был сильно взволнован, и вряд ли запомнил, если вообще услышал. — Скажи, Васька-юродивый челом бьёт. Разговор есть, недолгий.

— Тьфу... Ходют всякие, побираются... Тебе, может, денежку подать, да и дальше пойдёшь?

— Не надо. Хозяина позови, — я подумал и добавил: — А коли не позовёшь, так я прямо тут у ворот сяду, и буду ждать, покуда он сам не выйдет. А как выйдет, на тебя пожалуюсь.

— Господи, помилуй... Твоё счастье, что хозяин нынче к юродивым благоволит, не велел гнать. Тут стой покуда, весть снесу, да вернусь, что хозяин скажет. А кабы моя воля, так я бы ваше племя за версту не подпускал. Украдёшь ещё чего-нибудь...

Последние слова я услышал уже через захлопнувшееся окошко, так что возмущаться смысла не было, оставалось только ждать.

Простоял под воротами я, по ощущениям, минут двадцать. Наконец окошко снова распахнулось, и голос оттуда недовольно буркнул:

— Входи.

С той стороны заскрипел засов, и створка ворот подалась внутрь, немного, как раз человеку протиснуться.

Ермолин вышел встретить меня на улицу. Он стоял у крыльца своей двухэтажной избы, и смотрел на меня спокойно и молчаРасстались-то мы не сказать, чтобы большими друзьями... До сих пор меня колдуном и безбожником считает?

Впрочем, выглядел Иван Ефимович намного лучше, чем в нашу прошлую встречу. Он выпрямился, расправил плечи, стал повыше, и порумянел лицом, будто спал с плеч тяжкий, давно позволивший груз. Даже седины в бороде на первый взгляд стало поменьше.

Я подошёл ближе, положил руку на грудь, и поклонился.

— Здрав будь, Иван Ефимович.

Купец ответил не сразу. Он долго рассматривал меня, оглаживая бороду, лишь затем ответил спокойно:

— И тебе поздорову, Васька-юродивый. Или как тебя теперь нынче кличут?

Разговор с самого начала складывался не так, как я ожидал. Я-то надеялся на добрую встречу старых знакомых, легкую болтовню о погоде и здоровье, и мою ненавязчивую просьбу, которую благодарный Ермолин, конечно же, тут же исполнит. Но встретили меня как-то чересчур холодно.

— Ты уж прости за беспокойство, Иван Ефимович. С просьбой к тебе. Помнится, сказывал ты, что вся Москва знает, что купец Ермолин добро помнит?

Ермолин медленно кивнул.

— Денег хочешь просить?

Я разочарованно вздохнул.

— Иван Ефимович, ну в самом-то деле... Как дочка твоя, здравствует ли?

Ермолин усмехнулся, и огладил бороду.

— Думаешь, не помню? Пойдем, потолкуем, раз уж довелось снова свидеться.

Он провел меня под знакомый навес, под которым в прошлый раз дворовая девка Алёнка подавала ужин, где я так по-дурацки прокололся с колбасой.

Мы сели друг напротив друга.

— А ты, юродивый, стало быть, пристроился где-то?

— Есть такое, Иван Ефимович. Только юродивым меня не кличь. Максимом меня зовут, я о том тебе уже говорил.

Ермолин покивал.

— Дочка здравствует. Нынче с матерью в деревню поехали. Только вот о замужестве теперь ничего слышать не хочет, говорит, поеду, батюшка, в Англию, лекарскому делу учиться.

— Ну... Всяко ж лучше, чем хворенькая, разве нет, Иван Ефимович? — хмыкнул я.

— Да где ж видано, чтобы девица лекарскому делу училась... — Ермолин махнул рукой. — Да не о том речь. Ты лучше меня послушай. Я вот нынче в монастыре был, цельную седмицу... Не было мне покоя после чудес твоих, вот и поехал. Молился, постился, а потом настоятелю всё, как есть изложил. И что ты думаешь? Не велел тебя безбожником величать. Мол, раз дело доброе, да с именем Господним и крестным знамением, значит, и воля на то Господня, а коли ты лжец или колдун, так грех на тебе одном, и судить тебя не нам, рабам, а Господу.

Я обрадовался.

— Так ведь, Иван Ефимович, и я, можно сказать, за тем к тебе. Хочу лекарем в слободу наняться. Дашь поруку?

В дом меня Ермолин не пригласил.

— Негоже стороннему человеку, — объяснил он.

“А в прошлый-то раз, как прижало, так и грязного да вонючего впустил, и ничего", подумал я с некоторой обидой.

Написать поручительное письмо он тоже согласился не сразу.

— Сам понимаешь, дело тонкое. Моё имя дорогого стоит, я, хоть и не боярского рода, но человек не последний... Случись чего, слухи быстро пойдут.

Такое отношение меня задевало. Будто и не помнил купец чудесного исцеления дочери, принимал, как должное. С одной стороны, я мог его понять: репутация в торговых делах действительно очень важна. Недругам да злопыхателям только дай повод прицепиться, и заработанные годами доверие и уважение деловых партнёров полетят коту под хвост. Тем паче, если намекнут на пособничество в колдовстве: с таким никто дел вести не захочет. С другой, хотелось всё же хоть какой-то признательности. Иван же Ефимович был искренне уверен, что уже и так сполна отблагодарил меня, хотя бы не донеся о чуде церковникам. Для него это действительно был настоящий подвиг, ибо творить чудеса в его картине мира мог только Господь. Прочие же претенденты могли быть либо мошенниками и обманщиками (что ещё не так страшно), либо колдунами и нехристями (а это уже серьёзно).