Колдуном меня считать он перестал после того, как узнал, что я получил благословение от отца Михаила.

— Деревянная церковь, говоришь? — он задумчиво посмотрел в небо. — От калашников недалече... Рождества Богородицы, стало быть, что в Столешниках. Знаю. Как, говоришь, настоятеля зовут?

— Отче Михаил.

Ермолин покивал.

— Верно, не лукавишь, стало быть... И что, благословил?

После моего утвердительного ответа купец чуть смягчился.

— Достойный человек, знаю его... Колдуна-безбожника враз бы почуял. Стало быть, мошенник ты, что ли? Личину юродскую зачем носил?

То, что из нищего бродяги я превратился в более-менее приличного человека, тревожило его ничуть не меньше, чем другие нестыковки и подозрительные детали.

— Так надо было... — я наклонился вперёд над столом, заглянул Ермолину в лицо, и негромко, проникновенно, сказал, с трудом сдерживая растущее внутри раздражение, — Ты вот о чем подумай, Иван Ефимович... Много ли в твоей жизни достойных дел было? Торговлю справно ведёшь, то тебе к чести. Уважают тебя, знаю. Да только когда время придёт перед Господом предстать, не стыдно ли будет? Разве пост блюсти да с другими купцами расчёты честно вести достаточно? Спросит Он, на что жизнь потратил — что отвечать станешь, Иван Ефимович?

Купец потемнел лицом.

— Язык твой... Все мы грешны!

Я кивнул.

— Не спорю. А только подумай, Иван Ефимович, сколько в Москве детей хворых, как Софья твоя была? А взрослых? За что страдают? А ведь им помочь можно. И за каждым исцелённым, Иван Ефимович, твоя рука может быть. Разве не зачтётся тебе?

— Хворями Господь наш за грехи нас наказывает... — мрачно пробурчал Ермолин, отводя взгляд, и осенил себя крестным знамением.

Я вспомнил худенькую бледную девочку, которую по совету заезжего лекаря едва не уморили голодом, и ещё сильнее разозлился.

— Угу. И Софью твою, да? Она-то где так нагрешить успела?

— Ей за мои прегрешения воспоследовало... Моя вина, Господи, помилуй...

Купец принялся неистово креститься.

Я сказал с неожиданной для самого себя горечью:

— Ты, Иван Ефимович, за именем Господним своё малодушие прячешь... Хочешь, чтобы за тебя всё решали, и как жить тебе, и как поступать... Да только вот, мнится мне, Иван Ефимович, что недосуг Ему за тобой каждую минуту приглядывать. Тебе жизнь дана, вот и живи, а уж отвечать позже будешь. Грешником себя мнишь? Возможность искупить, хоть малую часть, при жизни сама в руки идёт, а ты всё отнекиваешься.

Я встал из-за стола, с шумом отодвинув лавку.

— Прощай, Иван Ефимович. Вижу, не будет у нас с тобой толку. Вся твоя благодетель, выходит, только на словах и есть.

Я хотел было добавить, что и слову его цена невелика, намекая на горделивую фразу "купец Ермолин добро помнит", но тут купец сильно хлопнул ладонью по столу.

— Стой, юродивый... — глухо проговорил он, по-прежнему не поднимая глаз. — Напишу тебе твою поруку... Только уж не обессудь, полной веры тебе всё одно нет. Напишу, что знаю, и что глазами видел. А уж там, кому читать доведётся, пусть тот и решает.

Я и тому был рад.

"...дано в день второй сентября лета семь тысяч девяностого Максиму сыну Юрьеву..."

— Романов моя фамилия.

— Боярином пожалуют, тогда и фамилию заводи, — буркнул Ермолин. Он отложил перо, и присыпал исписанный лист желтоватой бумаги мелким песком из специальной баночки, напоминающей солонку. Дождался, когда излишки чернил впитаются, и с мелким шорохом стряхнул песок под стол, — Рано тебе покуда.

Он поболтал листом в воздухе, придирчиво оглядел под углом, убедился, что чернила полностью высохли, свернул в трубочку и протянул мне.

— Вот тебе моя порука, юродивый. — Ермолин глянул на меня исподлобья. — Да помни: коли на худое употребишь...

Я быстро сунул свиток за пазуху, пока купец не передумал.

— Дай тебе Господь здоровья, Иван Ефимович.

Его лицо скривилось.

— Ступай уже... — пробормотал он и перекрестился. — Господи, помилуй... Не дай оступиться по незнанию...

Я поклонился и попятился к воротам. Кто его знает, сейчас опять что-нибудь как придумает... Колбасу я помнил слишком хорошо.

На полпути к воротам я выпрямился и нарочито громко сказал:

— Дай Бог, свидимся ещё, Иван Ефимович! Молиться за тебя буду! Доброе дело сделал, не сомневайся! Всей Москве благое! Да что там Москве — всему царству, всей земле русской!

Я убедился, что как минимум несколько дворовых людей оторвались от своих дел и хмуро посмотрели в мою сторону, и, довольный собой, направился к воротам. Вряд ли кто-то из работников узнал во мне юродивого, посещавшего купца две седмицы назад, но пусть теперь гадают и шепчутся за спиной у Ермолина. Людская молва способна что угодно превратить в значимое событие, а, когда пересуды дойдут до купеческих ушей, тот, глядишь, и задумается над своим поведением и отношением к другим. Ну а чего он, в самом деле? Василич вон тоже набожный, но сообразительный, и с ним у нас проблем нет. А Ермолин будто при жизни в святые метит...

До ворот оставалось совсем немного, когда я внезапно уловил за спиной звук тихих шагов, а затем чьи-то руки схватили меня за плечи.

Рефлексы сработали мгновенно и безотказно. Я резко присел, подался правым плечом вперёд и вниз, зацепил нападавшего, перекинул, мимоходом удивился, что соперник какой-то подозрительно легкий... и в последний момент успел удержать хрупкое девичье тело от удара спиной о землю.

Хлопая огромными зелёными глазами, на меня ошарашенно смотрела Алёнка.

— Вася... Васенька... — жалобно пропищала она, вися у меня в руках. — Да ты меня узнаёшь ли..?

Я аккуратно поставил девушку на ноги. Алёнка была хороша собой, но не так, как Марья Андреевна. Если дочь калашного головы красива была красотой дерзкой, насмешливой, под стать своему жениху, то Алёнка подкупала какой-то простотой, невинностью, и в то же время удивительной жизненной энергией, как молодая стройная берёзка в поле.

Я быстро огляделся. Не хватало ещё получить обвинение в нападении на девчонку! Но все произошло очень быстро, самого Ермолина видно не было, а из дворовых никто ничего заметить не успел. Со стороны выглядело, будто мы мирно беседуем. Тоже довольно странно, но хотя бы безопасно.

— Алёна... Прости, не знаю, как по батюшке, — осторожно сказал я, — Ты чего творишь?

Хотя уже догадывался, конечно, чего. Вспомнились и её странные взгляды в мой первый визит, и подозрительные детали моего прошлого...

— Неужели забыл? — горестно ответила девушка.

Я вздохнул и протёр лицо ладонью. Разбираться желания не было, но ведь можно что-то полезное узнать...

— Понимаешь, Алёнка, какое дело... — я говорил по-прежнему осторожно, словно прощупывая почву, стараясь не спугнуть неожиданную знакомицу. — Ничего я не помню. Память начисто отшибло. Как оклемался — сижу с юродивыми на паперти. А дальше ты, вроде, и сама знаешь.

Я развёл руками, показывая, что больше мне добавить нечего, да ведь так и на самом деле было. Не рассказывать же, что её Василия здесь больше нет. Хоть и выглядит простушкой, а в такие сказки точно не поверит, подумает, что нарочно смеюсь.

Алёнка взвизгнула и бросилась мне на шею. С учётом разницы в росте выглядело это забавно, потому что ногами до земли она едва доставала.

— А я знала, знала, что живой... — зашептала она громким шёпотом. — Все говорили "помер", а я не верила... Молилась, свечки ставила... А ты пришёл... Беспамятный, а меня нашёл... — она вдруг отпрянула, не разжимая, впрочем, рук, и посмотрела на меня тревожно. — Постой, да ты правду ли говоришь?

Я, как мог, сдержанно, отцепил её от себя, отступил на пару шагов, и поправил за пазухой хрупкий свиток. Помнётся ведь...

— Алёна, я правда ничегошеньки не помню. Две седмицы в голове, а больше ничего. Ты уж растолкуй всё, как есть, а иначе не выйдет у нас с тобой ничего.