Я настороженно поднялся с крыльца, но не торопился подходить к воротам, в надежде, что незваный гость, кто бы он ни был, в конце концов уйдет. Но упрямства тому было не занимать, и сдаваться он не собирался. Настойчивый тяжелый стук повторился.

— Макси-им! Открывай, говорю!

Я вздохнул и побрёл к воротам, нарочито медленно, чтобы успеть по пути вспомнить, кому мог бы принадлежать этот голос, но так и не вспомнил. Створка ворот медленно и тяжело сдвинулась, образовав щель шириной в палец, в которой тут же возникло улыбающееся лицо Фёдора с лиловым синяком на левой скуле.

— Ну ей-богу, как татарина встречаешь!

Я вытянул засов, и Фёдор нетерпеливо распахнул ворота. За спиной у него стоял парень, похожий лицом, но моложе. Он смотрел на меня пытливо и оценивающе.

— Брательник мой младший, Степан, — Фёдор небрежно ткнул пальцем за спину. — Твоему мальцу тёзка, стало быть. Ну так впустишь ли?

Я торопливо отошёл в сторону, и пропустил ребят внутрь. Фёдор по-хозяйски огляделся и повернулся ко мне:

— А крышу чего не залатаешь? Скоро снега падут, смотри.

Я пожал плечами.

— Дядька сказывал, доски нынче дороги, да и не достать.

Фёдор нахмурился и почесал затылок.

— Хм... Не дело... Ладно, сведу, с кем надо. Тут вот оно как: брательник, вишь, не верит, — он развёл руками. — Покажи да покажи, говорит, героя, который тебе скулу своротил. Зудит, покою не даёт.

Брательник выглядел хоть и моложе, но заметно крупнее Фёдора, шире в плечах, а ростом не слишком уступал даже мне. Толстая крепкая шея, здоровенные кулаки и широченная грудь давали ясно понять, что тяжелой работы он не боится, а, скорее, наоборот — работа боится Степана. На меня он смотрел с любопытством и каким-то детским восторгом.

— Ну своротил и своротил, чего такого-то? Ты мне тоже славно навалял, — я снова пожал плечами.

Парни дружно загоготали, а Фёдор хлопнул меня по спине.

— Видал? — он ткнул пальцем в синяк. — Специально не свожу. Мне в последний раз по морде попадали... Дай Бог памяти-то...

— На Святки, три лета назад, — прогудел Степан, впервые открыв рот.

— Во! — Фёдор поднял палец, а я лишь в третий раз пожал плечами:

— Ну так и в чём проблема? Другой бы гордился. А так увидят, скажут, мол, Фёдор уже не тот. Ты же, вроде, на кулаках первым считаешься.

— Так в том и беда! — воскликнул Фёдор, — тягаться никто не желает! Веришь ли — боятся! Я ведь и тебя в тот раз приметил оттого, что лицо незнакомое, дай, думаю, попытаю, вдруг согласится! Скучно мне, Максим. Я ведь кулаки страсть как почесать люблю, а не с кем. Вон, — он мотнул головой на брата, — друг дружку по двору валяем.

— Да на кой тебе? — удивился я. — Других занятий нет?

Фёдор только махнул рукой. Несмотря на грозную славу, он, судя по всему, относился к той категории добродушных и открытых людей, которые каждого нового знакомого совершенно искренне записывают в лучшие друзья. Вот и со мной он говорил так, будто знал сто лет, хотя до этого момента наше знакомство ограничивалось довольно нелепой потешной дракой и парой десятков слов.

— Говорю же: скучно. Не тесто же всю жизнь месить, да прибыль считать? Выше головы все одно не прыгнешь. Опять же, для здоровья польза... Ну так чего, покажешь младшенькому, как это ты меня так ловко?

И тут до меня дошло, что Фёдор объясняет исход нашей с ним потешной драки не стечением обстоятельств, не моим удивительным везением (как оно, собственно, и было в действительности), а моим умением драться!

Я усмехнулся и сказал:

— То случайно вышло. Я и драться-то не умею, да и не люблю, сказывал ведь в тот раз ещё.

Фёдор оторопел:

— Да ну? Я думал, ты тогда от скромности... Да лукавишь ведь, Максим! Я ведь крепкого бойца сразу вижу!

— Да вот те крест, друг, — я перекрестился. — В последний раз как бы не ребёнком ещё...

Охочие до молодецких забав братья враз опечалились.

— Ну вот... — расстроенно пробасил Степан, и пихнул старшего брата локтем в бок. — А ты говорил... Дурную затрещину, считай, получил...

Они направились к воротам.

— Но ежели какой вечер размяться охота будет, то я не против, — торопливо, удивляясь собственным словам, добавил я. — А то тоже что-то застоялся...

Небеса надо мной продолжали молчать, но свой знак я получил.

***

— Да не может быть!

Степан стоял на земле в углу двора на четвереньках и тряс головой, затем, охая, поднялся.

— А ну, покажи ещё раз, как это ты! — потребовал он, пошёл на меня и через несколько мгновений полетел вверх тормашками в тот же угол.

Фёдор, который сидел на ступенях хлебной избы, загоготал.

— Слышь, малой, а из вас двоих точно Максим драться не умеет?

Степан, с раскрасневшимся лицом и набухшими венами на бычьей шее, встал и отряхнул портки и рубаху.

— Щас посмотрим ещё, чья возьмёт! — заявил он угрюмо, и снова попёр на меня.

Такие наши тренировки вошли в привычку. Мы собирались вечерами, два-три раза в неделю, когда у нас на дворе, когда у братьев Григорьевых, и от души метелили друг друга, стараясь, впрочем, сильно не портить лиц. Почти сразу, уболтав деда, присоединился к нам и Стёпка, так что Степанов мы теперь звали Большой и Малый. Степан Григорьев тому был весьма рад, ибо дотоле малым считался именно он.

Фёдор, польщённый вниманием, с удовольствием давал Стёпке основы кулачного боя. Прочие же слободские мальчишки, прослышав, с кем водится теперь вчерашний сиротка, враз перестали его задирать, искали общества, и я подозревал, что недалёк тот день, когда на двор Григорьевых явится бить челом, чтобы взял в ученики, целая ватага шумных пацанов. Так прошёл почти весь сентябрь.

Тело моё благодарно отзывалось на привычные занятия. Я чувствовал, что окреп, стал ещё сильнее и выносливее. Запасы живы тоже подросли — это ощущалось в моменты, когда ко мне обращались с больными спинами и коленями. Услуги костоправа в слободе оказались весьма востребованы.

Наука Фёдора, помноженная на старую память Василия, сокрытую в моей голове, делали своё дело. Драться я всё же не учился с нуля, а, скорее, вспоминал; и память, как ни странно, с готовностью отзывалась. Самостоятельно выстоять в одиночку против троих, как в Стрелецкой слободе, я бы, конечно, ещё не смог, но движения мои хотя бы перестали напоминать мельницу на ветру.

А в конце сентября вместе с похолоданием в Москву пришла эпидемия.

— Чего сидишь? — хмуро спросил Василич в один из дней, когда вернулся с рынка и вошёл в сени. — В Кремль-то не кличут, что ли?

Это он так подкалывать меня пытался, насчёт моего"важного дела", о котором я когда-то рассказал ему. С юмором у старика было туго, поэтому шутки выходили больше похожими на упрёки. Но я уже привык, поэтому ответил спокойно:

— Пока не кличут. Да ты не тревожься, застанешь ещё.

Василич только фыркнул (подозреваю, впрочем, что больше для вида, ибо сложившееся положение дел его более чем устраивало):

— Ну вот скоро и удача тебе, показать, на что горазд. Хворь, сказывают, новая пришла. То ли поляки принесли, то ли англичане, не разберешь. Называют ещё... Ину... Инфру...

Так и не вспомнив, он лишь раздражённо махнул рукой.

— Какая разница, отчего к Господу отправляться...

И скрылся в избе, тяжело хлопнув дверью. А я остался сидеть на лавке в сенях, с оторопью разглядывая древесный узор на стене, потому что знал, о чём говорил старик.

Инфлюэнца. По-нашему — грипп.

Если спросить обывателя двадцать первого века, какие крупные эпидемии в истории человечества он знает, скорее всего, тот сразу и без запинки назовёт "испанку" - страшный грипп, в начале двадцатого века заразивший каждого третьего жителя планеты и убивший десятки миллионов. После раздумий, возможно, вспомнит "чёрную смерть" — чуму, много лет свирепствовашую в средневековой Европе. Самые эрудированные назовут "английский пот" — загадочную болезнь с крайне высокой и быстрой летальностью, несколькими волнами прогулявшуюся по всё той же Европе в начале шестнадцатого века, и не пощадившую в том числе многих королевских и около того персон в разных странах.