Пандемию гриппа 1580 года не вспомнит никто, кроме тех, кому положено это знать по роду службы, и в чьё число я входил.

Болезнь в тот год пришла из Азии торговыми путями, и быстро распространилась по Европе. Какой-то запредельной смертностью эта пандемия не отличалась, но грипп есть грипп, так что вероятность тяжёлого течения и осложнений никто не отменял. В слободе четыре десятка дворов, да две сотни людей, из которых многие каждый божий день выезжают на рынок, и там контактируют с огромным количеством других людей. Лучших условий для заноса вируса в слободу и не придумаешь. А в местных условиях, когда живут семьями все вместе, в одном помещении, стоит заболеть одному — и через седмицу сляжет вся слобода. Молодые и крепкие, вроде меня или братцев Григорьевых, отделаются неделей постельного режима, теплого питья и обтираний в случае очень уж тяжелой лихорадки. Старикам, вроде того же Василича, чьи организмы ослаблены, и маленьким детям с ещё неразвитым иммунитетом, может повезти меньше. До вакцинации ещё без малого лет триста, до хотя бы относительно эффективных препаратов и того больше. Да и так, седмица-другая простоя без работы — это упущенный заработок, испорченные зря продукты...

Когда слушаешь обо всех этих событиях на лекции по инфекционным болезням в институте, о парализованной экономике, о тысячах унесённых жизней, все это кажется невероятно далёким и каким-то ненастоящим. Здесь же масштаб пандемии ограничен двумя сотнями соседей, за которых уже (странное дело) чувствуется какая-то ответственность, что ли. Стариков в слободе насчитывалось человек тридцать, маленьких детей - плюс-минус столько же. Итого в группе риска минимум полсотни, из которых человек пять-шесть могут не пережить встречи с хворью — и это по самым оптимистичным прикидкам. Стоили эти жизни того, чтобы попытаться что-то сделать? Для меня — да, поэтому я накинул на плечи телогрейку, на голову натянул странного вида бесформенную шапку, вышел из сеней и отправился искать слободского голову Андрея Яковлевича.

Дверь конюшни была открыта, внутри Стёпка увлеченно вытирал шкуру своего четвероногого друга. Рыжик с крайне довольным выражением морды жевал свежее сено. На крыше конюшни светлым пятном белели свежие доски — Фёдор Григорьев сдержал слово.

Алексей Матвеевич, которого я не так давно избавил от хронической боли в спине, и тем доказал свое право заниматься лекарством, приходился Фёдору и его брату двоюродным дядькой, и, хоть и был калачником, знакомства в Москве водил хорошие. Услышав от племянника, что надо бы помочь хорошему человеку, Алексей Матвеевич расстарался, и недавним утром телега с парой десятков свежих, пахнущих деревом и покрытых каплями смолы, досок прикатила прямо к нашим воротам. По-хорошему, конечно, надо было бы дать им просохнуть, чтобы не повело, но выбирать не приходилось — надвигалась зима, и крыша Рыжикова обиталища срочно требовала ремонта. Это уже потом я узнал, что крыть конюшню тёсом — довольно расточительно, и чаще обходятся тонкими планками или вовсе соломой, а тогда в один день, удивившись собственной сноровке, без особых проблем снял остатки старых досок, которые крошились и разваливались в руках, и положил новые. Крепились доски без гвоздей, а только за счёт собственного веса, и упора в соседние, а навыки работы с топором словно сами собой в нужный момент всплыли в памяти. Стыки между досками тщательно промазал глиной, которую откуда-то притащил Стёпка — парнишка было в радость поучаствовать в важном деле. Ни о каких рабочих рукавицах я, разумеется, с самого начала не подумал, и знатно извозился руками в смоле, так что до конца дня пальцы забавно слипались.

Василич, когда увидел, лишь покачал головой, и с подозрением спросил, откуда добро. Я гордо ответил, что это моё лекарское дело даёт результат. Старик снова покачал головой, и больше ничего не сказал, хотя жаловаться ему было грех, поскольку и его дело благодаря моим ежедневным чудесам со свежим тестом шло в гору. Настолько в гору, что на рынке он перебрался на другое торговое место, с более широким прилавком и подальше от завистливых глаз соседей по хлебному ряду. Те же завистники пытались потом наушничать голове, что старый Калачёв, дескать, дела ведёт нечестно и переманивает покупателей, на что Андрей Яковлевич им ответил, чтобы они сами лучше старались, поскольку покупатель не дурак, и сам понимает, чьи калачи ему больше по нраву.

На рассудительность этого человека я надеялся и сейчас, когда шёл предлагать свой план спасения слободы от надвигающейся хвори.

Праздно шатающихся бездельников вроде меня в слободе не водилось, поэтому людей на улице в этот час было немного. Те, что встретились, останавливались и здоровались — странный псковский племянник Ивана Васильевича быстро стал пользоваться уважением.

Улицы слободы я уже знал, да и было-то их на сорок дворов всего три, да два проулка, так что до дома головы я добрался быстро. Ворота были открыты: люди Андрея Яковлевича только что вернулись с рынка. Сам он до торговли не снисходил, а ограничивался только руководством при приготовлении свежего хлеба — в слободе и без того ему забот хватало. Жил крепко, хоть и не был самым богатым в слободе, держал большой двор да три хлебные печи. Торговать же на рынок ежеутренне отправлялись двое его сыновей, братьев той самой Марьи, которая лукаво строила мне глазки в новогоднем хороводе, а после оказалась невестой Фёдора Григорьева, и, в общем-то, весьма приятной и веселой девушкой.

Нынче братья, сдвинув шапки на затылки, под строгим взором отчитывались отцу о сделанной работе. Я остановился в воротах и кашлянул. Андрей Яковлевич недовольно поднял голову, увидел меня и махнул рукой — обожди, мол. Ну, спешить мне пока было некуда.

У головы финансовый учёт вёлся не как у Ивана Васильевича, на глазок. Оно и понятно: объемы другие, суммы другие, да и сам Андрей Яковлевич по натуре своей был педантичен и въедлив. Принятый от сыновей мешок с монетами он унёс в избу, и долго не появлялся.

— Считает, — пояснил один из братьев. — Пока монетку к монетке не подведёт, не покажется, так что жди.

Я кивнул и поблагодарил. Особой дружбы с ребятами я не водил, поскольку жили в разных концах и пересекались редко, но знал от Фёдора, что будущие шурины его — парни простоватые, но честные и работящие.

— Как торговля? — спросил я больше из вежливости, чтобы поддержать разговор.

Парень вздохнул и развёл руками. Звали братьев Иван и Борис, но кто есть кто, я доподлинно не знал.

— Плохо, — признался он и кивнул в сторону повозки, которая была раза в два больше нашей. — Половину, почитай, взад привезли. Людей на рынке нынче мало совсем. Хворают, вроде как.

Я с понимающим видом кивнул.

— Вот и дядька то сказывал.

Гулко хлопнула тяжёлая дверь избы, на улице снова показался Андрей Яковлевич.

— О, — удивился то ли Иван Андреевич, то ли Борис Андреевич. — Быстро нынче.

Голова подошёл и мрачно зыркнул на сына.

— А потому что считать толком и нечего... Чего тебе, Максим? — обернулся он ко мне.

Один из братьев тут же осмотрительно исчез с глаз недовольного батюшки (второй у дальнего края двора вычищал коня, и участия с самого начала не принимал), а я, обрадованный тем, что разговор сам собой сразу повернул в нужное русло, сказал:

— Да я, Андрей Яковлевич, почитай, за тем же... Люди, сказывают, в городе хворать начали.

— А чего им не хворать? —хмуро осведомился голова. — Чай, все живые и грешные.

Я медленно вдохнул, собираясь с мыслями.

— Тут вишь, какое дело, Андрей Яковлевич... Я эту хворобу знаю. Видал, во Пскове ещё, несколько лет назад.

Голова хмыкнул.

— Стало быть, точно от поляков... Ну знаешь, и чего? Оно и ладно, что знаешь, проще будет.

— Да не будет, Андрей Яковлевич. Зараза это... поганая.

Андрей тут же напрягся и насторожился.

— Зараза? Мор, что ли? Железою? Сызнова? О, Господи, помилуй...

Я понял, что говорит он о бубонной чуме, и поправился: