Я резко остановился и выпрямился, едва не выронив на землю ковш, который отмывал от успевшего присохнуть теста. Жива..? Это что ещё такое...?

Незнакомое слово, однако, отзывалось в голове привычно и приятно, оно облекало моё представление о жизненной силе, как удобная старая кофта, будто я использовал его всю жизнь. Я хмыкнул про себя, и продолжил мыть посуду. Шуточки старой памяти, судя по всему, этим словом пользовался Василий...

Что ж, а ситуация-то — тревожный звоночек. Я рассчитывал, что с помощью своей силы смогу творить настоящие медицинские чудеса, но, если каждый раз меня будет так накрывать, долго я не протяну. Но почему, что случилось? Что изменилось? Ведь до сих пор всё было хорошо! Маленькая Софья Ермолина, мужчина, который пострадал на пожаре в Стрелецкой слободе, да даже сам Василич... Ни разу мне не становилось плохо после использования живы для лечения. Да, хорошо, в этот раз я потерял контроль и потратил больше, чем в предыдущие разы, но всё равно...

Грустный вывод пришел сам собой: мои запасы истощились. Я что-то делал не так, и не успевал восстанавливаться. Редких занятий с посохом моему телу не хватало для поддержания хорошей формы. Василий определённо уделял своему физическому состоянию больше внимания. Я вспомнил, как ловко управлялся в драке, когда тело перехватывало контроль.

Василий был мастером своего дела, сомневаться не приходилось. Такой уровень владения боевыми искусствами достигается не за год и не за два, это длительный и интенсивный процесс, состоящий из регулярных тяжелых тренировок. К этому тело и было приучено, в таких условиях находилось в оптимальной форме, и, следовательно, обладало максимально возможным запасом живы. В какой-то степени это подтверждало слова Алёнки о том, что Василий находился на службе в стрелецком войске. Кому же ещё и зачем могло понадобиться умение махать кулаками и бить лица на порядок ловчее других парней? До секретных служб и суперагентов здесь ещё, кажется, не додумались.

Выходит, если Василий пропал весной, то к нынешнему моменту моё тело около полугода не получало привычных нагрузок, и продолжало слабеть с каждым днём. Профессиональные спортсмены в моем времени после такого периода простоя проходят длительную реабилитацию, и то не всегда возвращаются на прежний уровень, а я, даже в таком состоянии, растренированный, ощущал себя абсолютно здоровым, и не переставал радоваться своим крепости и выносливости. Интересно, каков же он был на пике своей формы..?

Я недовольно одёрнул себя: не он. Василия больше нет, и пора бы уже перестать ежеминутно оглядываться в поисках призрака. Каков я был на пике своей физической формы, когда занимался привычным и любимым делом? Какими запасами живы обладал, для чего использовал, и на что был способен?

Слово ещё это дурацкое — "жива"... Всплыло же откуда-то... Нет бы что-то полезное вспомнить... Да хотя нет, нормальное слово. Есть в нём что-то такое, душевное, что ли.

Эх, Василий, Василий... Ну не мог ты, в самом деле, чем-то другим заниматься? Лыжами там, футболом... Ну не хочу я драться, не люблю! А тренироваться нужно! Заняться чем-то другим прямо сейчас? Можно, конечно, научить шахматного гроссмейстера бегать, но никогда он не пробежит стометровку с мировым рекордом, а чемпион мира по тяжелой атлетике может выучить правила, но, скорее всего, продует первому же мальчишке-разряднику в несколько ходов... К тому же, на все это потребовалось бы время, а времени как раз у меня и не было.

Похоже, выбора нет. Чтобы быстро стать известным лекарем, мне действительно придётся активно и регулярно заниматься... Господи, помилуй, какой бред. Как вообще можно регулярно драться? Дерутся либо для своей защиты, либо в качестве тренировки со спарринг-партнёром. Хоть отправляйся секцию бокса искать...

Я выплеснул на землю воду из вымытой деревянной кадушки, и посмотрел вверх, на серое низкое небо.

— Первое правило бойцовского клуба — никому не говорить о бойцовском клубе, — доверительно сообщил я небесам. Небеса не ответили. Видимо, никто там не был знаком с кинематографом двадцатого века.

Можно, конечно, плюнуть на увещевания духа, и продолжать гнуть свою линию, но что, если тогда я действительно могу лишиться возможности использовать живу в медицинских целях? На одних знаниях теории далеко не уедешь, а с практической частью здесь туговато. Ни тебе лаборатории, чтобы делать анализы крови, ни тебе рентгеновской установки, ни тебе электрокардиографа... Полагаться в диагностике можно только на свои глаза, уши и руки, а уж в лечении всё и того хуже. Что толку определить у пациента дизентерию или инфаркт, если лечить банально нечем? Нет, без живы выдающимся лекарем мне не стать. Неплохим — возможно, но неплохих хватает и без меня, и слухи о них до царя и его окружения не доходят. Нужно тренироваться, много и тяжело тренироваться. Не надеяться, что старая память в один прекрасный день полностью откроется мне, а думать, искать способы и пахать самостоятельно.

С такими мыслями я машинально собрал деревянные кадушки, две дежи, ложки и ковши, которые успел очистить и отскоблить чуть не до зеркального блеска, занёс весь этот скарб в тёмное, дышащее сыростью и запахом свежего хлеба нутро хлебной избы, и аккуратно разложил по местам. Вышел, тяжело опустился на ступени крыльца, и тупо уставился на свои руки. Руки дрожали. То ли от усталости, то ли от тревоги, то ли ещё от вчерашнего не отошёл. Я вздохнул, протёр ладонями лицо. Мои недавние решимость и готовность переть напролом, чтобы изменить мир вокруг себя и изменить историю, который ещё только предстояло случиться, как-то незаметно таяли. Слишком много новых сложностей возникало каждый день, слишком уж мир и история сопротивлялись изменениям.

Я посмотрел вверх. Несмотря на довольно ещё раннее утро, небо темнело и набухало, грозя обрушиться на землю очередным сентябрьским дождём. Бледное пятно солнца едва проглядывало сквозь плотные тучи. Как же Василич со Стёпкой возвращаться будут...?

Внезапно мне показалось, что небо тоже смотрит на меня. Смотрит внимательно, не враждебно, словно ожидая от меня чего-то, и для того придерживает пока дождь. Глупо, конечно, но я понял, что что-то должен сказать.

— Ну чего вот ты это всё, а? — произнёс я неуверенно. — Зачем? Надо оно тебе? Они же вон как все тебе верят, как дети малые, боятся лишний раз сказать или сделать что не так, чтобы не разозлить, а ты... Чем они виноваты? Есть тут и грешники, конечно, но нельзя же всех под одну гребёнку...

Мой голос окреп и зазвучал громче. Я не задумывался о том, что кто-то из соседей может услышать через забор, мои слова были адресованы только туда, вверх.

— Василич, конечно, вредный и ворчливый, ну так он и натерпелся уже сколько в жизни-то? Стёпка вообще ребёнок, с него какой спрос... Фёдор с Марьей жениться собираются...

Перед глазами возникло лицо Алёнки, и горло перехватило.

— Эта вон вообще святая простота, божий одуванчик, блин... — кое-как выдавил я. — Зачем им всем жизнь ломать? Кому не война, так голод, беспорядки... Ну можно же, можно всё исправить, не допустить... Всего-то надо одному старику безумному в нужный момент руку отвести... Я ведь могу, я знаю, у меня и благословение есть от твоего же... Я справлюсь... Ты только подскажи немного... Будь человеком, а? Знак какой подай, что ли...

Но не отвечало небо, молчало, только смотрело сверху спокойно и чуть насмешливо. Не было ему дела до мелкой человеческой возни, у него своих забот хватало.

Я криво усмехнулся, разозлившись на самого себя за слабость.

— Ну и ладно... Я все равно не сдамся. Не дождешься. Буду делать, что могу. За них всех, за каждого, понятно?

Со стороны ворот раздался громкий стук. Кто-то от души колотил кулаком по створкам, отчего те жалобно дребезжали.

— Максим, открывай! — раздался с улицы весёлый знакомый голос, и бухающий стук повторился. — Открывай, говорю, не темни! Я знаю, что ты там, Иван Васильевич сказал!