Я ещё раз поклонился (не повредит для хорошего впечатления) и вошёл в избу.

— Ну, Максим, поведай: кто таков, откуда, с каким вопросом? — вполне спокойно предложил голова, и показал рукой подле себя: вставай, мол, сюда. Я занял указанное место, откашлялся, перекрестился под одобрительные взгляды, обвёл взглядом собравшихся и начал говорить.

— Здравы будьте, добрые люди. Стало быть, звать меня Максим, сын Юрьев, — фамилию я называть не стал, спасибо Ермолину за науку. — Прихожусь племянником Ивану Васильевичу Калачёву. Прибыл из Пскова, хочу в слободе жить и трудиться. Прошу вашего согласия и дозволения заниматься лекарским делом на благо людей слободских.

В избе раздалось удивлённое хмыканье. Один из присутствующих сказал:

— Никогда от Калачёва о племяннике не слыхал. Сколько же годов тебе, Максим?

Хороший вопрос. Я мысленно укорил себя, что не потрудился заранее найти правдоподобный ответ. Кто ж его знает, на сколько я по местным меркам выгляжу... Взрослеют здесь рано, стареют тоже, живут в целом недолго. Тот же старик Василич едва ли успел разменять седьмой десяток. Я наугад, осторожно, произнёс:

— Двадцать пять нынче минуло.

— А не молод ли ты, Максим, для лекарского дела-то? Когда выучиться успел? — продолжал допрос тот же мужчина, и остальные, кроме одного, согласно закивали. Отбившийся от коллектива сидел молча, и внимательно меня разглядывал. От этого взгляда стало неуютно.

— Да ты скажи, отец, как кличут тебя, а то ведь невежей выйду, — как можно более дружелюбно и уважительно сказал я.

Мужчина усмехнулся.

— Семёном Григорьевичем кличут... Да ты не строй из себя девицу благородную, тут все люди серьёзные.

Я кивнул.

— Намерения такого не держу, Семён Григорьевич, а к старшим всегда уважение имею. Учился сызмальства во Пскове у стрелецкого лекаря. Батюшка с матушкой в набеге польском сгинули, а я туда прибился. Умею кости править, раны шить... — я подумал и добавил: — А по случаю и зубы заговаривать. Много чего умею. Тому дядька свидетелем, да у Андрея Яковлевича вот письмо с порукой от купца Ермолина Ивана Ефимовича.

Семён Григорьевич удивлённо вскинулся.

— От Ермолина? Да не может быть такого, знаю его. Андрей, — он обратился к голове, — не брешет ли?

Голова усмехнулся, и протянул ему свиток.

— На вот, сам погляди.

Семён Григорьевич принял письмо, развернул и принялся читать, шевеля губами и водя пальцем по строчкам. Дойдя до конца, он озадаченно почесал затылок, и сунул письмо соседу.

— И правда... Да еще ведь серьёзно как пишет...

Письмо прошло по кругу, каждый раз вызывая озадаченное кряхтение и уважительное кивание. Наконец свиток вернулся к Андрею Яковлевичу. Тот аккуратно свернул его и положил на стол перед собой.

— Ну, что скажем Максиму? Дело важное, впопыхах не решайте, обдумайте.

С лавки тяжело поднялся сосед Семёна Григорьевича.

— Вот что мыслю... На колдуна поганого парень не похож, а добрый лекарь всегда ко двору. А костями да прострелами мы все мучаемся, чего уж греха таить. Ты уж не обессудь, Никита, — обратился он к тому самому, который с самого начала не проронил ни слова, — а только травы твои да припарки не сильно помогают.

Никита кривовато усмехнулся, и развёл руками. Был он невысок, суховат, обладал светлой бородой, и намечающейся лысиной.

— Я ж разве против? Больно надо мне вас, стариков хворых да немощных, пользовать. Одни проблемы с вами, то болит, это болит... Никакой жизни с вами!

Изба наполнилась дружным громким хохотом.

Андрей Яковлевич жестом велел мне наклониться и негромко произнёс на ухо:

— Никита Романович у нас нынче лекарем стоит. Зелейник добрый, а кости править не обучен.

Когда смех затих, зелейник поднял руку, прося слова.

— Теперь всерьёз скажу. Костоправ молодым и должен быть, чтобы сила была в руках. А он вон какой здоровенный, лучше и не придумаешь. Думаю, надо ему на деле своё умение показать, для пущей уверенности. А других препятствий не вижу.

Голова кивнул и обвёл взглядом избу.

— Остальные что скажут?

После некоторой паузы раздались нестройные голоса:

— Никита дело говорит!

— Верно, верно, пусть покажет!

Никита Романович кивнул своему соседу по лавке.

— Алексей, не ты ли ко мне аккурат в Новолетие приходил? Доверишь ли хребтину свою старую молодым рукам, а?

Алексей со смущённым видом встал, и я заметил, что вес немалого дородного тела он старался держать больше на одной ноге.

— А калекой меня не оставит? А ну как ноги откажут да отсохнут? Я видал такое, страшное дело.

Дело принимало интересный оборот, к экзамену на профпригодность я как-то готов не был. Ну да делать нечего, назвался, как говорится, груздем...

Я легонько поклонился, и перекрестился.

— С божьей помощью, Алексей... — тут я запнулся. Андрей Яковлевич быстро сообразил, в чём дело, и негромко подсказал:

— Матвеевич.

— ... Алексей Матвеевич, — подхватил я. — Посмотрю, что к чему, без спешки, ежели понятно будет, что могу поправить — поправлю, ежели нет, так и не полезу.

Алексей Матвеевич повздыхал с обречённым видом, затем махнул рукой.

— Знаю я вас, коли откажусь, тотчас сами первые цыплёнком трусливым прославите...

И снова дружный хохот раздался под сводами избы.

Я скомандовал:

— Освободите лавку, отцы, — жестом согнал Семена Григорьевича и его соседа, и сам же подхватил и поставил тяжелую широкую лавку на середину избы.

— Ишь... А по молодости-то и я так же ловко умел, — пожаловался Семён Григорьевич, пряча в бороде улыбку.

На него махнул рукой зелейник Никита Романович.

— Ты уж себе-то не бреши, Семён! Все знают, что ты отродясь тяжелее калача ничего в ручищах не держал!

Я мельком глянул на руки Семён Григорьевича — крепкие, трудовые — а тот шутливо погрозил кулаком Никите.

— От я тебе..

— Алексей Матвеевич, снимай всю одежду по пояс, да животом на лавку укладывайся, — распорядился я. Тот, кряхтя, начал раздеваться. Левую ногу он сильно берёт, но, наконец, с чужой помощью, смог улечься на лавку. Я взял со стола свечу в оловянном поддоне, примостил её на полу рядом, и наклонился над его спиной, всматриваясь, но без помощи духа и моих чудесных способностей ничего в глаза не бросалось. Спина, как спина, разве что кожа на пояснице красная — натирал, видать, какой-то пахучей едкой мазью.

Я в очередной раз перекрестился, закрыл глаза, пошептал про себя молитву, разминая руки, а когда открыл глаза, понял, что по привычке ищу бутыль с антисептиком, и усмехнулся про себя.

— Сейчас щупать буду, Алексей Матвеевич, не дёргайся, — предупредил я, и положил руки на поясницу мужчины.

Сразу стало понятно, что с позвоночником у несчастного беда. Я осторожно, по одному, прощупал позвонки, нажимая на остистые отростки, и нашёл тот, на котором Алексей Матвеевич сдавленно зашипел сквозь зубы.

— Терпи, Алексей Матвеевич... — пробормотал я.

Четвертый поясничный позвонок — классика радикулита. При этом позвонок еще и стоял неровно, чуть развернувшись и съехав вглубь.

— Алексей Матвеевич, а ты спину не ушибал часом?

Тот глухо пробурчал в ответ:

— Как нет... Прошлой весной ещё, баню ставили, бревно сверху полетело, а от земли в меня.

Ну что ж, попробуем полечить, поглядим, что выйдет. Я закрыл глаза и сконцентрировался в ожидании привычных комментариев духа...

...но комментариев не последовало. Я ждал, пауза затягивалась, но дух так и не подавал голоса. Вот чёрт... Обиделся, что ли? А разговоров-то было, "я сущность иного плана бытия"... А если это то, о чём он предупреждал? Если связь исчезла, и я теперь сам по себе? Как же невовремя!

— Ну, чего там? — раздался недовольный голос Алексея Матвеевича. — Мне подолгу разлеживаться недосуг.

— Потерпи, потерпи, сейчас...

Я лихорадочно соображал. Надо как-то выкручиваться. У меня же получалось увидеть потоки силы и даже направить их, пусть спонтанно, но получалось! Надо собраться!