Отделаться от Алёнки удалось, повторив со страшным лицом слова о важном деле, которое мне непременно сейчас надо выполнить. Наивная девчонка верила каждому слову вновь обретённого жениха, едва ли не с того света вернувшегося, так что это оказалось легко. Говорить кому бы то ни было о встрече я строго-настрого запретил, пообещав вернуться, как только закончу. Обманывать её, глядя в доверчивые зелёные глаза, было ужасно стыдно и противно, но других вариантов на тот момент придумать не удалось, и оттого сейчас было ещё хуже на душе. Рано или поздно придётся открыться... Нельзя с ней второй раз так по-скотски поступать. Она ведь так и будет годами верить и ждать, пока не окажется, что Василий не приходит, а другие женихи потеряли интерес. Немного разгребусь со своими делами, тщательно придумаю разговор, и схожу к ней снова, объясню всё спокойно и без суеты. Впрочем, сильно ли лучше будет объяснение, что в теле её жениха теперь совсем другой человек, который её сватать не собирается, известия о том, что этот самый жених ни с того ни с сего решил ночью поплавать и утонул? Как бы не сочла за ещё более изощрённое издевательство... Продолжать выдавать себя за Василия, и объяснить, что ошибся и передумал? Эх, как же это всё сложно...

К тому же, если меня узнала Алёнка, значит, могут узнать и другие, как, например, те трое на берегу реки, вздумавшие поквитаться неизвестно за что. К слову, нападавших на Алёнку перед моим исчезновение тоже было трое. Уж не те ли самые? Это бы многое объяснило. Я снова вспомнил её бездонные изумрудные глазищи, полный чистой радости взгляд, и подумал, что слишком милосердно обошёлся с ублюдками. Знал бы заранее — одной сломанной ногой на троих они бы у меня не отделались. Наведаться, что ли, снова в Стрелецкую слободу, поинтересоваться, так сказать, здоровьем...

И почему меня там не узнали другие? Десятник Лепилин, конечно, в лицо меня знать не обязан, но голова? Стрельцов в слободе не сотня, и не две, но уж нового, недавно переведённого особым распоряжением бойца должен помнить?

Беспорядочно суетившиеся мысли вдруг сложились в каком-то особенном порядке, и в мозгу вспыхнула яркая догадка. Я похолодел. Голова меня не узнал, десятник не узнал, трое нападавших узнали, но не как бывшего сослуживца, а как просто давнишнего неприятеля, и весть по слободе не пустили, дескать, Василий жив... А был ли Василий вообще на самом деле стрельцом из слободы? Вдруг и Алёнке он лгал с какими-то далёким прицелом, вовсе не собираясь связывать с ней жизнь всерьёз, и исчез тоже не случайно?

Я снова тихонько застонал, и треснул себя кулаком по лбу от бессилия. Давай, давай, старая память, просыпайся! Мне нужны подробности! Не дай Бог, мутное прошлое помешает моей лекарской карьере...! Где ещё я мог наследить? Кто ещё может точить на меня зуб?

Блистательная моя лекарская карьера меж тем грозила вот-вот начаться. После возвращения от Ермолина я, все ещё в полнейшем смятении, забежал в земскую избу в надежде найти голову. Надежда не оправдалась: Андрей Яковлевич, само собой, не сидел там с утра до вечера в терпеливом ожидании. Я встретил его позже, практически случайно, когда голова завершал обход улиц, и шёл в избу делать записи в своих книгах: где канавы углубить в ожидании скорых затяжных дождей, где дороги укрепить, чтобы не размыло, где плетни поправить.

Я быстро вытащил из-за пазухи хрустящий свиток, и молча протянул ему. Андрей Яковлевич вопросительно посмотрел на меня, ожидая пояснений.

— Порука моя, Андрей Яковлевич, — сказал я.

— Ага... Добыл, стало быть... А я уж думал, и не ждать тебя.

Голова спокойно взял у меня из рук свиток, развернул и принялся читать прямо посреди улицы. Дошёл до подписи и с удивлением поднял брови.

— Весомо... Добро, Максим. Нынче как раз сход будет. Как смеркаться станет, приходи в избу земскую. Вопросов много, но и твоему время найдём.

Письмо Ермолина он аккуратно свернул обратно в трубочку.

— У меня покамест останется, — пояснил он. — Не опоздай, ждать будем. Не явишься — о вопросе своём можешь забыть. Я пустословов не терплю.

Когда свет, пробивающийся сквозь серую пелену неба в щель под дверью сеней, стал тяжёло-красным, я вышел на улицу и глянул на небо. Определять время, пусть даже примерно, без часов и смартфона, я уже понемногу привыкал: начинало смеркаться, и я прикинул, что сейчас около шести вечера. Тёплый, даже душноватый, сентябрьский вечер, наполненный вкусными запахами готовящейся еды и печного дыма, комариным звоном и редкими далёкими голосами. В такой вечер не о делах думать, а только неспешно гулять до первых звёзд, наслаждаясь тишиной, покуда наползающая ночная прохлада не заставит плотнее запахнуть телогрейку и возвращаться домой с лёгкой печалью.

Мне такие житейские радости не полагались, хотя осенние вечера я любил. Пора было отправляться на сход в земскую избу. Я подумал, что сейчас с удовольствием прогулялся бы по улицам Москвы, почему-то снова вспомнил Алёнку, и вздохнул.

Василич со мной идти не захотел. Больше того, он категорически отказался пропускать ещё один рабочий день, и уже собирался отправляться на боковую.

— Не трясись, не укусят, — проворчал он. — Да смотри, к первым петухам чтобы вернулся, работа сама себя не сделает.

Бросать неожиданно пошедшее в гору калачное дело мне на первых порах и правда было несподручно, хотя поначалу я был уверен, что это так, не всерьёз, до начала работы лекарем. Однако Василич быстро вернул меня на землю, объяснив, как устроена тутошняя медицина. Тяжело больных пациентов по возможности возили в монастырские лечебницы, а если возможности не было — с молитвой оставляли дома на волю Божью. Никакого государственного жалованья слободскому лекарю не полагалось, да и должности такой, собственно, тоже формально не существовало. Так, человек, который чуть больше остальных знает и умеет, и при необходимости может чем-нибудь помочь. Жил и кормился такой лекарь от пациентов, а те платили, кто чем мог: кто деньгами, а кто и буквально едой. За некачественную работу, впрочем, могли угостить и тумаками, и я в очередной раз порадовался, что теперь, в случае чего, могу уверенно постоять за себя. Чтобы не бедствовать, такой лекарь обычно совмещал медицину с другим, более прибыльным и стабильным ремеслом. Работать "на одну ставку" могли себе позволить только самые именитые доктора, чаще всего иностранцы, к которым обращались богатые купцы и бояре. Поэтому мы с Василичем договорились, что я буду продолжать работать на него, а лекарское дело, если сход одобрит, станет для меня пока что побочным занятием.

— Да ты не переживай, Василич, — сказал я тогда старику бодро, — это ненадолго. Как стану известным лекарем, так тебе спину трудить боле не придётся. И Стёпку выучим, не пропадёт малец.

Но Василич моего энтузиазма не разделял.

— Дай-то Бог дожить, да своими глазами увидеть.

Калашная слобода была небольшой, не чета Стрелецкой — четыре десятка дворов, да две сотни людей. Каждый десяток дворов на сходе представлял и имел право говорить от их имени один человек, как правило, самый крепкий хозяин из всех.

Я потянул резную ручку, яжелая дверь земской избы глухо охнула, открываясь, и на меня уставились шесть пар глаз. Я не мгновение опешил, но быстро взял себя в руки, поклонился и поискал взглядом Андрея Яковлевича. Тот, как и в первый раз, сидел за столом, остальные расположились на лавках у стен. Представители от дворов были благообразными мужчинами в летах, с окладистыми бородами и седеющими головами. На стол голова предусмотрительно поставил и зажёг несколько свечей, и их пламя затрепетало в потоке ворвавшегося с улицы воздуха, отбрасывая неровные блики. На дальней бревенчатой стене, за спиной Андрея Яковлевича, маячила его огромная тень, похожая на ещё одного молчаливого наблюдателя. Голова медленно катал ладонью взад-вперёд по столу свёрнутое трубкой письмо Ермолина.

Он кивнул.

— Здрав будь, Максим. Да не стой столбом, входи, видишь — тебя ждём.