Я перегнулся через Степана.

— Иван Афанасьевич! — зашептал я, — мыслимое ли дело на свадьбе-то? Давай я с ним местами поменяюсь, делов-то...

Но Иван Афанасьевич отрицательно покачал головой.

— У себя в дому пусть распоряжается, а тут я хозяин. Не суетись, сиди.

Семён Андреевич пыхтел, сопел, но возразить голове ему было нечем: в самом деле, три седмицы назад, когда Андрей Яковлевич взял на себя ответственность и объявил запрет на выход из слободы, несогласных не нашлось. Теперь же жаловаться было глупо, и это понимали все.

— Тут твоя правда, Андрей Яковлевич, — наконец тяжело обронил он. — А только чужака рядом сажать всё одно не пристало.

— Чужак, говоришь... — задумчиво проговорил Фёдор. — Прости, Семён Андреевич, моя вина, что заранее не сказал.

Он вдруг подмигнул мне как-то заговорщицки.

— А только Максим ведь нынче не чужак. Мне кум, а сыну будущему восприемник.

Все стихли, хотя казалось бы, куда уж тише. Степан рядом, казалось, и вовсе забыл, как дышать.

— А не торопишься ли, сыне? — хмуро осведомился Иван Афанасьевич. — Про дружбу твою с Максимом знаю, да крещение ведь дело нешуточное. Таким не разбрасываются.

Крещение? Восприемник? О чём они вообще? Признаюсь, я слегка запаниковал. Чего ещё Фёдор удумал...

Фёдор поклонился.

— Прости, батюшка, а только решение моё твёрдо.

Иван Афанасьевич степенно огладил бороду.

— Ну, коли так... Поперёк не пойду. Быть посему.

Степан выдохнул и снова пихнул меня в бок.

— Поднимись да скажи чего-нибудь.

Я покорно встал, зацепив, разумеется, лавку... и вдруг вспомнил, кто такой восприемник. Разумеется, Василий знал это, а значит, знал и я. Восприемник — тот, кто при крещении первым берёт дитя на руки после погружения в купель. Воспринимает, значится. По-нашему — крёстный родитель, а в Москве шестнадцатого века второй после кровных родителей в жизни ребёнка человек. Вот это Фёдор, конечно, дал..

— Так и есть, добрые люди, — сказал я, стараясь не выглядеть потрясённым. — Фёдор Иванович намедни попросил, как наследник народится, стать ему восприемником, да ходить, как за своим. А я, стало быть, согласился.

Фёдор торжествующе закивал, и обвёл гостей победным взглядом: вот, мол, не лукавлю.

Семён Андреевич развёл руками.

— Коли так... Прости, хозяин, дурака старого, что под крышей твоей слово дерзкое сказал. Не сам, мёдом в голову нашептало. И ты прости, Максим... Как по батюшке-то тебя, лекарь?

— Юрьевич, — машинально отозвался я.

— ...Юрьевич, что напраслину возвёл.

Он перекрестился.

— Храни Господь молодых и дом ваш.

И пошло весёлое застолье своим чередом, как ни в чем не бывало, с песнями до самой темноты, а там уж, кто помоложе, и в пляс пустились. А я сидел за столом, и понимал, что дело зашло слишком далеко. Восприемник — это не просто приятель или даже друг, это практически член семьи. Ему доверяют самое ценное, что есть. Фёдор прилюдно назвал меня кумом, и назад пути нет. Лестно, конечно, но если потом вдруг встанет вопрос моего происхождения, и у меня возникнут проблемы, к примеру, прослыву-таки колдуном... Это будет даже не предательство, а кое-что похуже. Будущему ребёнку позор и клеймо на всю жизнь. Поторопился Фёдор, ох, поторопился... Нет, так нельзя.

Я встал из-за стола, и направился к выходу. По пути шепнул пару слов Фёдору и Андрею Яковлевичу.

После душной шумной избы на улице было невероятно свежо и хорошо. Я несколько раз глубоко вдохнул. А может, я зря заранее тревожусь? Ищу проблемы там, где их нет? В конце концов, всё не предусмотришь... Да нет. Здесь назвать кого-то кумом и восприемником — высшая степень доверия, и я не могу этим доверием рисковать. Моя дальнейшая судьба ведома только Господу, могу и колдуном прослыть. Случись что, и расположение двух влиятельных семей слободы будет безвозвратно утеряно. И это не считая того, что мне, в общем-то, попросту не хотелось портить жизнь этим бесхитростным людям.

За спиной распахнулась дверь избы, и на мгновение на вечерний двор вырвались жар и шум веселёго пира. Затем раздались шаги, и Фёдор хлопнул меня по плечу:

— Ну, кум, чего такое важное, что меня с моей же свадьбы выдернул?..

Рассказ вышел недолгим.

—...в себя пришёл аккурат на Яблочный Спас. Потом обнаружил у себя вот этот дар исцеления. И тебя, Марья Андреевна — прости уж, что напоминаю — через этот дар и спас. А там я как раз лекарем и был...

И для убедительности перекрестился.

— Чудны дела твои, Господи...— перекрестился и Андрей Яковлевич. — А только, Максим, про Псков-то складнее было.

— Как есть, Андрей Яковлевич. Без утайки. Потому я и порядков нынешних не знаю, и веду себя временами странно.

Фёдор почесал нос.

— Вот я всё смотрел, смотрел, а, видать, недоглядел, когда ты мёду-то хлебнул, друже. На трезвую голову такое не придумаешь. Какой год, говоришь?

— Две тысячи двадцать пятый. А по-нынешнему не знаю, как. Там один царь календарь поменяет, будем года не от Сотворения, а от Рождества считать. Пять тысяч с чем-то разницы.

— И Калачёву старому не племянник?

— Нет, — ответил я, и заметил, как усмехнулся при этих словах голова.

— И тело, стало быть, чужое? — уточнил Фёдор.

— Теперь моё. А что до Яблочного Спаса было — не знаю.

— Так ты, выходит, будущее знаешь? — осведомился Андрей Яковлевич.

— Знаю, в общих чертах, — я набрал воздуха, чтобы продолжить про Годунова и Смутное время, но Андрей Яковлевич замахал руками:

— Молчи! Молчи! Будущее предрекать — грех тяжкий!

Марья, стоявшая до того почти неподвижно, вдруг потянула отца за рукав. Он наклонился, выслушал её шёпот.

— А я-то чего? Ты нынче не девка боле, у мужа дозволения проси. Зять, дозволишь жене слово сказать?

Муж дозволил, и Марья, опустив глаза, быстро заговорила:

— Я ведь тогда сон видела... Будто душат меня бесы поганые, мелкие, и числа им нет... Грудь рвут, воздуху не дают... А потом...

Голос её упал почти до шёпотом.

— ...потом ангел спустился... За спиной крылья белые, а в руках меч огненный... И мечом этим бесов выжег до последнего... А мне так хорошо стало, радостно...

Оп-па. Какой-то подозрительно знакомый сюжет. Помнится, маленькая Софья Ермолина после выздоровления рассказывала о чём-то похожем. Про меч не помню, а вот ангел там точно фигурировал.

Марья вцепилась в мужа, забормотала, умоляюще заглядывая в его напряжённое лицо.

— Фёдор, милый, не гневайся... Он... Господь его послал, я теперь истинно знаю... Чудо, настоящее, как в Писании говорится... Только он сам ещё не знает... Юродивый он...

Андрей Яковлевич шумно вздохнул, и протёр лицо руками.

— Кому верить-то? Исцелению все поглядами были, не привиделось же всем разом... И дочери подвирать выгоды нет... Стало быть, дар у тебя правда есть... Фёдор, как мыслишь?

Фёдор лишь развёл руками.

— Да никак, Андрей Яковлевич. Врать-то ему зачем? Хотел бы обмануть — поскладнее бы придумал. И стоит серьёзный, не посмеётся. Стало быть, сам верит. Я уж не знаю, с чего. Может, на Спас-то по башке получил, вот и беспамятствует. Веришь ведь, Максим? А ну, крест целуй, что правду говоришь.

Я спокойно достал из-под рубахи крест и приложился губами.

— Ну вот, — сказал Фёдор. — Верит. Стало быть...

— ... юродивый. — печально заключил Андрей Яковлевич.

— А что дар лекарский... Ну, то дело обычное. Господь одной рукой память взял, а другой...

Фёдор похлопал меня по плечу.

— Да ты не печалься, Максим! Кто ты ни есть, а кумом мне будешь, слово моё твёрдо! Хоть юродивый, хоть кто, главное — что человек хороший!

— Только ты сказку эту свою больше никому не рассказывай, — на всякий случай предупредил Андрей Яковлевич, и повторил: — Про Псков-то оно как-то складнее...

Я хотел было пойти сразу домой, но меня не пустили, и потащили обратно в избу. Пришлось сидеть допоздна, пока некоторые гости от усердного празднования не начали валиться под столы, и только тогда, на прощание крепко обнявшись со всеми, я смог уйти.