Новых заболевших в слободе не появлялось, и даже Анна Фёдоровна шла на поправку благодаря трудам Никиты и моей ежедневной тайной помощи живой. У меня появилась робкая надежда, что из эпидемии удалось выйти не то, что с минимальными жертвами, а вообще без них. На фоне того, что происходило в остальных частях Москвы — без преуменьшения чудо.

На Покров играли свадьбу. Андрей Яковлевич загодя, наедине, спросил меня, можно ли, и я, скрепя сердце, разрешил — но с условием, что будут только свои, слободские. На том и порешили.

Утро в этот день выдалось ясное, тихое и холодное. Трава на дворе, до того из последних сил сопротивлявшаяся, окончательно полегла, прихваченная ночным холодом, а листва на деревьях давно пожелтела и покраснела. Я принёс из колодца воды (холодная такая, что зубы ломит), умылся, как смог, пригладил и расчесал волосы и бороду. Выпил в компании Стёпка травяного взвара, заел яблоком и пригоршней сухарей с мёдом.

Меня на свадьбу Фёдор пригласил уже давно, до происшествия с Марьей, а я подумал, и решил, что неплохо было бы и Василича с собой взять. Во-первых, я ему многим обязан, если не всем, а, во-вторых, старику не повредит немного развеяться, а то он кроме рынка, церкви и хлебной печи ничего в жизни не видит.

Василич с рассветом ушёл в хлебную избу, и теперь гремел там деревянной посудой — порядок наводил. Кадушки для теста и ковши он регулярно заливал водой, чтобы не рассохлись в ожидании привычных трудов. Старые привычки никуда не делись, старик рано ложился спать, просыпался с первыми петухами, и до утра маялся от безделья. Каждый день он спрашивал, когда можно будет вернуться к нормальной жизни и работе, и каждый день я честно и с сожалением отвечал, что не знаю — не раньше, чем хворь в Москве угаснет. Степан-маленький, напротив, карантину радовался, всё свое время проводя либо с Рыжиком, чьё стойло стараниями мальчишки стало таким чистым, каким было разве что при постройке, либо с товарищами-мальчишками, которые наконец перестали дразнить его сиротой и приняли в компанию.

Яркое солнце слепило, и во мраке хлебной избы я видел лишь согнутую спину Василича. Я подошёл к дверям, вежливо откашлялся.

— Не пойду никуда, Максим, даже не начинай, — глухо отозвался из глубины старик, не оборачиваясь.

— Да почему?

— Свадьба — дело молодое, весёлое, а я старый. Нечего мне там делать.

— Пойдём, Василич. На людей хоть посмотришь.

— Чего не них смотреть, будто хорошее чего есть... — старик напоследок от души грохнул деревянной посудиной, вышел ко мне на крыльцо, прищурился и сплюнул на землю. Руки он неторопливо вытирал тряпкой.

— Я, Максим, на двух свадьбах бывал. Когда сам женился, и когда дочь отдавал. Обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря.

И таким тоном он это сказал, что сразу понятно стало: не пойдет, как ни уговаривай.

Венчание в церкви прошло быстро, а гулять, как водится, собирались на дворе у жениха — то есть у Григорьевых. Положа руку на сердце, туда идти не хотелось: в больших компаниях я всегда чувствовал себя некомфортно. Опять же, одёжи приличной, подобающей нет, буду выглядеть, как случайный уличный бродяжка, заглянувший на звуки веселья. Кроме того, не покидало меня чувство непонятной тревоги. Я и приглашение-то принял, только чтобы не обижать Фёдора.

На первом этаже просторной избы буквой "П" поставили длинные тяжелые столы, специально для этого дня сколоченные, и застелили расписными скатертями. На угощение для свадебного пира Григорьев-старший не поскупился: мясо в разных видах, рыба, пироги самых разных видов, грибы, соленья, а уж кваса и мёда вовсе без счёта. Свободного места на столах практически не оставалось.

Гостей собралось два десятка. Молодожёнов усадили за самый длинный стол посередине, рядом с ними с обеих сторон — родители, и братья. И вот тут началось: Фёдор потребовал усадить меня прямо сразу после Степана-большого. Его отец, Иван Афанасьевич Григорьев, не возражал, но некоторым гостям такой расклад пришёлся не по нраву, и я несколько раз поймал на себе неприязненные взгляды.

Гусляров да песенников в слободе не водилось, а городских скоморохов я приводить запретил, так что начинали в тишине. Иван Афанасьевич, дородный невысокий мужчина с седеющей бородой, поднялся держа в левой руке начищенный металлический кубок с мёдом.

— Люди добрые! — начал он звучным голосом, и все за столами примолкли, — нынче с Божьей помощью да по воле Его женю я старшего своего сына Фёдора. Попросим же Господа нашего даровать ему да жене молодой жизни доброй, в дому полную чашу, да деток здоровых!

Он перекрестился.

— Аминь!

И опрокинул кубок в себя одним движением. Гости поддержали хором, и началось обычное застолье, сытое и пьяное. Отсутствие приглашённых музыкантов сказывалось недолго, и повеселевшие, раскрасневшиеся от мёда и угощения гости, скоро сами затянули песни. Выступил и Андрей Яковлевич с похожим словом.

Жарко трещала печь, столы ломились от еды и питья. Я посмотрел на блюдо перед собой, где каким-то чудом уже оказался здоровенный кусок горячего жареного мяса, живо представил, что приключится в животе после полутора месяцев на овсе, сухарях и капусте, и потянулся за мочёными грибами.

Поднялся со своего места и Фёдор, в белой рубахе с вышитыми красными и золотыми петухами.

— Люди! — провозгласил он не хуже отца, и внимали ему так же. — Слово сказать вам хочу!

Он перевёл дыхание.

— Все вы знаете, что за время нынче, все слыхали, что в городе творится. Покуда мы тут с вами гуляем, там хворь иноземная народ губит.

Гости закивали согласно, зашептались. Фёдор обвёл их взглядом.

— Есть тут человек, без которого и свадьбы не случилось бы вовсе, и слобода стояла бы пустая да мёртвая. Не иначе, Господь нам его послал в добрый час. Поднимись, Максим, тебя чествовать хочу.

Гости зашептались уже менее согласно. Не все считали благополучную обстановку в слободе моей заслугой, многие предпочитали верить в божий промысел. Степан-большой пихнул меня локтем в бок:

— Вставай!

Я как-то неуклюже поднялся, и сразу почувствовал на себе внимательный взгляд двух десятков людей. Кости костями, эпидемия эпидемией, а для большинства я все ещё оставался невесть откуда взявшимся племянником старого Калачёва, и вне моей деятельности относились ко мне настороженно.

Фёдор слегка поклонился.

— Спасибо тебе, Максим-лекарь, без тебя не гулять бы нам нынче. За тебя пью!

И тут кто-то из гостей проворчал — негромко, но в тишине после слов Фёдора вполне отчётливо:

— Перед пришлецом спину гнуть...

Фёдор замер. Степан рядом со мной как-то подобрался и напрягся.

В избе повисла тишина. Не звенела посуда, не звучали голоса.

— Семён Андреевич, ты ли сказал? — как-то по-недоброму ласково произнёс Фёдор. — Так ты поднимись, да всем скажи, коли тебе гость мой не люб.

Марья какой-то жалобно пискнула. Дело принимало нехороший оборот, негоже на весёлом застольи грызться. Я зашипел на ухо Степану:

— Чего он, зачем?!

Но Степан только цыкнул — молчи, мол.

С тяжелым вздохом поднялся на дальнем конце стола Семён Андреевич. Я с ним лично знаком не был, только знал в лицо.

— Что же, Семён Андреевич, не по нраву тебе под крышей дома нашего? — повторил Фёдор. — В скудельнице, мёртвому да холодному, лежать лучше, стало быть?

— То ещё было бы, нет ли — одному Господу ведомо, — хмуро ответил Семён Андреевич. Гости рядом с ним какой-то сами собой раздались в стороны. — А только торговля три седмицы стоит! Я муки нынче хорошей, дорогой купил — вся сопрела!

Он вытянул руку и обвиняюще ткнул в меня пальцем.

— А всё лекарь ваш! Кто таков, откуда явился — незнамо, а уже порядки свои наводить взялся!

Не стерпел и поднялся Андрей Яковлевич.

— Чтобы торговлю остановить и в город не выходить, Семён, то моё распоряжение было, — медленно и холодно произнёс он. — Запамятовал? Али не согласен?