Я тяжело задумался.

— Сказал бы, что могу, Василич, да язык не повернется. Солгать придётся. А только если не сделать, то всем худо будет.

— А ещё помощи просишь... — Василич перекрестился. — Господи, помилуй... За кого радеть прикажешь? За внука кровного, аль за соседа, который здоровается не каждый день?

— Сам решай, Василич. Просить — прошу, а неволить тебя не могу.

Старик внезапно врезал кулаком по столешнице, отчего чашки и плошки подпрыгнули и жалобно стукнулись.

— Не можешь! — рявкнул он. — Не можешь, то правда твоя! А только грех на душу мою со своей возложить хочешь! Страху наводишь да тайны! Решай, мол, Иван Васильевич! А я человек маленький, моё дело вон, калачи печь! Сказывай толком, что за дело у тебя такое страшное да важное, а уж там решать буду, с тобой я, али в стороне!

Я отхлебнул травяного взвара. Ну, спрашивает — уже хорошо. Значит, раздумывает, сомневается, иначе бы уже прочь со двора погнал. А мне без его помощи никак...

— А дело, Василич, у меня такое, что надобно мне лекарем стать. Да не простым, а на всю Москву первым, чтобы в каждом уголке знали.

— И что тебе с того? Нешто отче Михаил тебя на гордыню благословил? Не поверю в то! Лукавишь, поди?

— А то, Василич, что надобно мне, чтобы когда в Кремле кто занеможет, так мое имя бы вспомнили, и призвали. В Кремль мне надо, Василич, вот какое дело.

Василич сплюнул и скривился.

— Стало быть, сребролюбец? Повыше залезть хочешь? Обознался в тебе отче Михаил, стало быть, да и я, Господи, помилуй...

— Не гони коней, Василич. Серебро, это, конечно, хорошо, да мне не за тем. Сам же понимаешь, хороший лекарь и без того бедствовать не станет. А мне для другого надобно.

— А ты не юли, толком сказывай!

— Да вот и сказываю. Змей в Кремле сидит, и против государя да царевичей худое мыслит. И только я про то знаю.

Василич резко выпрямился, замер, перекрестился и забормотал, бегая глазами по избе:

— Да как же... Как же возможно такое... Нельзя, нельзя... Надо челобитную боярину какому, или дьяку приказному...

— Да не выйдет. Сам же сказывал, они новыми порядками живут. Какое им дело? Был бы карман полон, да семья устроена. А то и вовсе в сговоре окажутся. Скажут, поклёп возвожу, челобитную в печь, а меня в темницу. Так что только мне самому, Василич, а из этих доверять никому нельзя.

Я встал из-за стола, обошёл старика и мягко похлопал по плечу.

— Так что пойдём, старинушка, к вашему тутошнему главному. Буду лекарем к вам в слободу проситься. Хватит мне взаперти сидеть да думы думать, надо в люди выбиваться и дела делать.

— Так есть у нас лекарь-то... Хотя, чего греха таить, я и сам думал тебе предложить.

— Ну и что, что есть? Ты сам мне в первый день сказывал, что от него толку нет. А от меня есть же, скажи, Василич?

Старик согласно кивнул, но вставать и идти никуда не собирался.

— От тебя есть, твоя правда. Да только то вопрос серьезный, вот так, с наскоку, не решается. Сход надо будет собирать. Опять же, рекомендации нужны, а лучше грамота лекарская.

— А вот ты за меня слово и замолвишь.

— Да моё-то слово чего стоит? — Василич махнул рукой. — Повыше кого надобно, купца, али боярина... А рожу-то казать не боишься боле?

— А... Волков бояться - в лес не ходить, знаешь такую поговорку, Василич? Кому надо, те пусть приходят, отобьюсь. Я кости не только лечить, я их ещё и ломать мастер. Да и нет за мной вины большой.

О том, что истинной причины интереса ко мне служивых людей я до сих пор не знал, пришлось умолчать. Старик же был уверен, что причина в моей драке со стрельцами и попорченном лице стрелецкого головы.

Василич оказался прав. Слободской голова, которого мы нашли в земской избе, предметно разговаривать отказался. Он сидел за длинным столом, обложившись книгами, что-то старательно подсчитывал, сверялся, а потом записывал в одну из книг.

— Племянник, стало быть? Из Пскову? Звать как?

— Максим Романов. Желаю к вам в слободу лекарем. Возьмёте?

— Рома-анов... — протянул голова. — Иван Васильевич, а чего ж ты не сказывал никогда, что у тебя знатные в родичах ходят?

— Да не знатный я, обыкновенный.

— Ну а коли обыкновенный, так и фамилию тебе носить рановато, больно молод ещё. Максим, стало быть.

Голова отложил перо.

— А что, Иван Васильевич, хорош племянник в лекарском деле-то?

Старик кивнул.

— Был бы плох, Андрей Яковлевич, я бы и не привел.

Голова кинул на меня пытливый взгляд.

— Обучался делу где? В монастыре? Грамота есть?

Я растерялся, а потому пожал плечами.

— Да нет, сам как-то.

Вмешался Василич:

— Он во Пскове у тамошнего лекаря стрелецкого в учениках сызмальства ходил.

— Ну да, точно. — обрадованно закивал я. — В учениках ходил, много лет.

— Ну, коли много лет... А поручиться кто может за тебя?

Я кивнул на Василича.

— Вон, дядька молодым козликом бегает. А всего-то ему спину поправил.

Голова вздохнул и развёл руками.

— Иван Васильевич, сам знаешь: ты родич, тут твоё слово на сходе веса иметь не будет. А лекарское дело штука тонкая, на веру нельзя. Коли и брать тебя, так под мою ответственность, а я за людей слободских отвечаю. Может ещё кто тебе поруку дать, Максим? А то коли нет, так и не обессудь.

— Будет, будет тебе порука, Андрей Яковлевич. — твёрдо сказал я. — Не того ради я из Пскову добирался, чтобы попусту воду мутить.

— Ну а коли будет, так и через седмицу, стало быть, сход соберём. Добрый лекарь всегда ко двору. Молод больно, правда... — с сомнением повторил голова.

— А ты на возраст не смотри, Андрей Яковлевич. Руки у парня что надо, и голова на месте.

— Да я-то чего, Иван Васильевич? Мое дело весть в приказ послать, а быть ли тому — сходу думать. Придёшься по нраву, Максим, так и выйдет тебе благоприятное решение.

На обратном пути Василич уже привычно ворчал:

— "Будет тебе порука, Андрей Яковлевич"... Где ж взять её, ту поруку? Помилуй, Господи, вот позору на мои седины...

Я вздохнул, остановился, и почесал бороду.

— Василич, ну не думаешь ведь ты, что я это просто так сболтнул? Есть кому мне поруку дать. Не маленький человек. Только вот незадача...

Я совершенно не помнил путь ко двору купца Ивана Ермолина. Топографическим кретинизмом вроде бы не страдал, да кто ж знал, что надо было запоминать улицы да повороты? Да и когда то было? Положим, до рынка из Калашной слободы я бы добрался. Оттуда, напрягши память, смог бы дойти до слободы Стрелецкой, но это уже не факт. А уж дорогу оттуда к Ермолину и пытаться вспоминать было нечего.

— Что такое?

— Да, вишь, Василич, какое дело... Я дорогу не помню.

— Час от часу не легче... А кто таков твой человек?

— Купец, Иван Ефимович Ермолин. Знаешь такого?

Василич протёр лицо заскорузлой ладонью, и задумчиво уставился в небо.

— Ермолин, Ермолин... Фамилия-от знакомая... Да нет, не знаю. Ермолиных в Москве много.

— Ну... — неуверенно сказал я. — У него ещё дочка маленькая, Софьей звать.

И почему я решил, что Василич должен непременно знать Ермолина? Задача усложнялась.

— А, ну то да, то важно. Не знаю, как во Пскове, а у нас каждого купца не по батюшке, а по отпрыскам кличут.

— Что, правда, то ли?

— Тьфу ты... Дурной. Чем хоть торгует Ермолин?

Я молча развёл руками. Василич досадливо хлопнул себя по лбу, и покачал головой.

— Стало быть, надо за седмицу найти в Москве купца, о котором только имя и ведомо... Ну да ладно, найдем. Чай, не иголка в сене. Кто-нибудь, да знает твоего Ермолина. Староста рыночный, хотя бы... Только ты тогда, Максим, завтра со мной да Степаном на рынок пойдешь, а то мне несподручно будет в одночасье и торговать, и старосту искать, понял?

— А чего ж не понять. Я только рад буду, засиделся уже.

— Вот и ладно... А ты, стало быть, его тоже от хвори какой ходил?