Вот и причина.

Я мысленно застонал.

— Иван Ефимович, нельзя, нельзя!... Какое кровопускание, какой голод... Девочке наоборот, силы нужны, и покой!.. Кормите её, хорошо кормите, мясо жирное, молоко... А сладкого, наоборот, не давайте, совсем не давайте, избыток сахара может провоцировать приступы...

Иван Ефимович пробурчал про себя:

- А жена, Марья, ей все мед да пряники тайком подсовывает... Одна она у меня, Софья-то, понимаешь, юродивый? Не дал Господь наследников... Ей на выданье скоро, а кто ж такую хворенькую возьмёт... Хоть сундук золота в приданое дай... Сам помру, а дело оставить некому будет...

Я продолжал:

— И старайтесь обеспечить девочке... Софье, покой. Яркий свет, резкие звуки, усталость, сильные волнения - от всего этого приступы и случаются. Есть и другие причины, конечно, но, если следовать этим правилам, частоту приступов можно заметно снизить. Травы давайте успокоительные, валерьяну там, пустырник, кипрей... иван-чай, то есть...

Ермолин вдруг резко перегнулся через стол, схватил меня за руку, не обращая внимания на грязь и запах, пытливо заглянул мне в лицо, и тихо, но с жаром, пылко спросил:

— А излечить дочку можешь, юродивый? Ты же божий человек, твое слово силу имеет... Христа ради прошу, помоги, ничего не пожалею, вот те крест...

И, как водится, перекрестился трижды, не выпуская в то же время мою руку.

Вот так удача... А я уже задумался, как его уговорить пустить ещё раз осмотреть девочку.

Я медленно, серьезно кивнул.

— Могу, Иван Ефимович. Только надобно мне для того руки на нее возложить.

Десяти минут будет достаточно.

Глаза Ермолина загорелись, как у человека, получившего нежданную надежду, когда, казалось бы, все уже окончательно потеряно.

— Пойдем!

Он вскочил, потянул меня за руку.

— Пойдем, в светлице она... Да пойдем же скорее!

Я вытянул из-за стола ноги, и с сомнением оглядел. С такими ногами не в светлицу, а, в лучшем случае, на скотный двор... Да и то, свиньям будет неприятно.

Иван Ефимович увидел, и всплеснул руками.

— Да ты что, юродивый, ты что!.. Плюнь, пойдем, Христом богом молю... Намоют, дело нехитрое...

Я с сомнением сказал:

— Иван Ефимович, может, лучше все же подождем, пока Софья проснётся?

Нет. Сейчас подходящий момент. Ее разум не помешает духу. Если будет бодрствовать, испугается, будет нервничать. Это осложнит работу.

Ну что ж, подходящий, значит, подходящий...

— А впрочем, не будем тянуть. Веди, Иван Ефимович, а то неведомо мне, где светлица.

О том, что мне неведомо, собственно, и что такое "светлица", я говорить не стал.

Иван Ефимович шел быстрым шагом, чуть не бегом, то и дело оглядываясь, в обы убедиться, что я иду следом. Он провел меня в дом, сквозь прохладное полутемное помещение первого этажа, разделенное внутри, по крутой деревянной лестнице, наверх, и распахнул дверь.

Мы вошли в большую, светлую комнату. У дальней стены стояла русская печь, ближе к центру стол, накрытый белой скатертью. В одном из углов, высоко, отдельная полочка с иконами. Полы дощатые, чисто выскобленные. Большой сундук, накрытый вышитым полотенцем. Не дом, а музей русского быта. Иван Ефимович стянул сапоги у самого порога, и потянул меня дальше, через всю комнату, к ещё одной, но уже маленькой двери.

Чтобы войти в светлицу, мне пришлось сильно пригнуться. Дочь купца, Софья, лежала на постели, а ее мать, Марья, сидела на кровати рядом. Она держала спящую девочку за руку, и что-то едва слышно шептала про себя.

Когда вошли мы с Иваном Ефимовичем, она подняла глаза, вскочила, схватила платок, и быстро накинула его на голову. Посмотрела вопросительно на мужа, и поклонилась. А потом бухнулась на колени.

— Встань, Марья... — негромко сказал ей муж, и, взяв за руки, помог подняться. — Господь наш избавителя послал... Не зря день такой сегодня...

Я подошёл ближе к кровати девочки, поставил посох у стены.

— Иван Ефимович, а сколько лет дочке?

— Десять по весне стало...

Не выглядела Софья на десять лет, никак не выглядела. Маленькая, худенькая, бледная.

— Задержка развития? Может, натальное какое поражение ЦНС?

Нет. Просто порода такая, посмотри на мать. К тому же, последние полгода девочку усиленно морят по велению заезжего лекаря.

— Что мне нужно сделать?

Ты действительно хочешь этого?

— Что за вопросы? Разумеется, хочу, иначе зачем бы я сюда пошел вообще? Девочку спасать надо.

Положи руки ей на голову, и дай волю своему желанию. Остальное сделаю я.

Иван Ефимович тихо подошёл ближе и шепотом спросил:

— А ты с кем сейчас толкуешь, юродивый?

Я замешкался на мгновение, а потом многозначительно ткнул пальцем в потолок. Иван Ефимович понимающе кивнул, и отошел обратно, к жене, которая стояла у стены, молитвенно сложив руки перед грудью.

Что ж... Приступим.

Я опустился на колени рядом с изголовьем и протянул руки к голове девочки.

Перекрестись.

— Что?

Перекрестись, дубина. Трижды.

Я послушно трижды перекрестился, и осторожно, стараясь не потревожить спящего ребёнка, положил руки ей на голову. Не удержался, и ласково погладил по мягким волосам. Софья слабо вздохнула и застонала. Мать тут же рванулась вперёд, но Иван Ефимович удержал ее.

— Не мешай, Марья...

Я начинаю. Приготовься, может быть неприятно.

Ладони закололо тысячами мелких игл. Потом появилось тепло, сначала немного, но с каждой секундой сильнее. Я чувствовал, что сквозь мои руки словно струится горячая вода. Терпимо, в общем-то, хотя изначально я вообще не предполагал, что этот метод лечения будет создавать мне какие-то неудобства.

В висках застучало.

Терпи, осталось немного.

— Да терплю уж, не бросать же на полпути.

Почти всё... Всё. Девочка здорова. Потоки стабильны, очагов патологической активности нет.

Я, пошатываясь, встал на ноги. Голова кружилась. Я схватил посох и опёрся на него.

— Дух, какого...

Я предупреждал. Ты отдал ей часть своей жизненной силы. Это пройдёт, нужно поесть и отдохнуть.

Я повернулся к родителям, и выдохнул:

— Все, Иван Ефимович, Марья... Здорова дочка. Нет у нее больше падучей.

Принюхался.

— И это... Окно откройте, что ли. Пусть проветрится комната. А то проснется Софья, а у нее бомжами немытыми воняет.

Софья улыбалась во сне. Лицо ее порозовело, и девочка уже совсем не выглядела больной. Мать подбежала к кровати, замерла на мгновение, и принялась целовать дочку в лоб, чуть не плача от радости.

— Софьюшка... Доченька... Господь наш избавитель...

И быстро зашептала молитву.

— Как благодарить тебя, юродивый? —негромко спросил Иван Ефимович. Он сам едва сдерживался, глаза покраснели, видно было, как хочется ему обнять и расцеловать жену и дочь. — Чего хочешь, проси, ничего не пожалею...

Я усмехнулся, продолжая опираться на посох для надёжности.

— Иван Ефимыч... Будь человеком, дай пожрать, а?

***

Оказалось, что в честь дня Преображения (так иначе называли Яблочный Спас), и без моей просьбы планировался небольшой праздничный ужин. За общий стол меня, впрочем, не пригласили, а накрыли все под тем же навесом на дворе. Странным образом здесь сочеталось и уважительно-подобострастное отношение к юродивым, вроде меня, и опасливо-настороженное. С одной стороны, просили благословения, с другой, могли и прочь погнать.

На стол мне поставили два пирога, один, судя по запаху, с яблоками, другой с рыбой, да кувшин кваса. Пироги были ещё горячие, и аппетитно исходили паром. Подавала все те же странная дворовая девушка Алёнка. Она поставила блюда на стол, но не ушла, а осталась стоять рядом, буравя меня глазами, словно ожидая чего-то. Жрать хотелось страшно, а под присмотром как-то неудобно. Так и будет стоять, что ли?...

— Дыру прожжёшь... — буркнул я, придирчиво выбирая кусок.