Со дня Воздвижения прошла седмица. Два дня назад сыновья Андрея Яковлевича с моего дозволения покинули слободу и вышли в город, чтобы разведать обстановку. А обстановка в Москве была страшная.

Болели все, от мала до велика, при этом продолжали ежедневно посещать службы в надежде вымолить прощение и исцеление. Разумеется, ни о каком прекращении распространения вируса в таких условиях речи быть не могло. Больше того — назавтра те, кто ещё мог, собирались пойти крестным ходом с недавно обретённой Казанской иконой Божией матери, и я с ужасом ждал последствий. Люди гибли десятками. Тела вывозили за город, хоронили в общих могилах-скудельницах, там же и отпевали всех разом.

Такие жуткие вести принесли Иван и Борис, после чего покорно отправились отбывать трёхдневный карантин в свою клеть с отдельным входом. Я наконец-то научился их различать: Борис повыше и с темной бородой, Иван пониже, но шире в плечах, и почти всегда молчит.

В нашей слободе, благодаря своевременным мерам по изоляции больных, ситуация оставалась пока более-менее стабильной. Течение заболевания оказалось привычным: острое, ярко выраженное, с резким началом, очень высокой лихорадкой, сильнейшей головной болью и изнуряющим кашлем. Длилось в общей сложности около пяти дней, оставляя после себя страшную слабость в мышцах. Первые заболевшие уже поправились, новые сидели по домам, отпаивались липой и мёдом. Насчитывалось их сейчас два десятка, преимущественно пожилые, и мы с Никитой дважды в день обходили их, проверяя состояние. Никите на второй же день изготовили такой же деревянный стетоскоп, и я объяснил ему, как аускультировать сердце, лёгкие, и на что именно обращать внимание. Сотрудничество с Никитой-зелейником оказалось очень продуктивным и взаимовыгодным: я научил его физикальному осмотру пациента, а он каждый день рассказывал мне о полезных свойствах трав, коих знал несчётное множество, и способах их применения.

Возраста слободского зелейника Никиты Романовича я не знал. Спрашивать было неловко, а по виду определить не выходило по двум причинам: во-первых, старели здесь рано, а, во-вторых, все до одного мужчины носили густые бороды. Для себя я решил, что ему где-то между тридцатью и сорока годами.

Был Никита невысок, сух, светловолос и светлобород. Любил пошутить, но делал это всегда с абсолютно серьёзным выражением лица, обладал цепким умом, быстро соображал. Поначалу я опасался, что зелейник увидит во мне соперника, претендующего на его место, но быстро понял, что ошибся: Никита сразу же смекнул, что сотрудничество принесёт обоим больше пользы, чем соперничество, чрезмерной гордости не выказывал, и вообще оказался на редкость приятным человеком. Словом, напарник, что надо.

Родителей, как это тут часто бывало, Никита с малолетства не знал, вырос с бабкой, которая хлебному делу научить его не могла, и научила тому, что знала сама — травам и знахарству. Тем он и жил сейчас, не богаче других, но и не беднее, имел жену и маленькую дочь. Дело своё знал на славу, и пользовался в слободе заслуженным уважением. В арсенале у Никиты травы имелись на самый разный случай: от несварения, от головной боли, от мужского бессилия и женской пустопорожности, от сердечной тягости и от бессонницы. Никак не мог зелейник только против одного подобрать заветный рецепт: не поддавались ему остеоартрозы, артриты и радикулиты, а уж пекари и тестомесы этим страдали почти поголовно.

Нынешним утром нам с Никитой предстояло обойти десяток дворов с уже известными больными, и по-быстрому заглянуть в остальные: нет ли у кого кашля или лихорадки? Поначалу Никита предлагал разделиться, чтобы экономить время, но я подумал, и отказался.

— Вместе будем. Я тут человек новый, пришлый, не все мне будут верить. Без тебя никак.

О том, что Никита по неопытности мог пропустить что-то, требующее внимания, я, само собой, говорить не стал.

Первый двор находился в самом начале слободы. Взрослых тут жило двое, детей — столько же, и старая бабушка Анна Фёдоровна. Взрослые уже благополучно переболели, детей хворь, по счастью, вовсе не зацепила, а вот старушка никак не могла выкарабкаться — продолжала лихорадить, невысоко, но стабильно.

Никита уже ждал меня у ворот, и выражение лица его меня насторожило.

— Заходил уже, что ли?

— Угу.

— И?

Никита недовольно пожал плечами.

— Не пойму. Что-то не так. Зайди, сам послушай.

Я быстро пересёк двор и вошёл в избу.

Анна Фёдоровна сидела на лавке в стены, рядом с ней с тревожными лицами стояли сын и его молодая жена. Увидев меня, старушка всплеснула руками:

— Господи, помилуй, второй примчался! За что же мне, старой, внимание такое...

На последние слова дыхания ей едва хватило, она начала хватать воздух ртом, наклонилась вперед и упёрлась морщинистыми руками в колени — положение ортопноэ, признак дыхательной недостаточности. Плохо.

В избе было душно натоплено.

— Никита, распахни дверь настежь, — бросил я за спину, и пояснил непонимающим родным: — Воздух свежий нужен. А ей рубаху поднимите, надо послушать.

Я наклонился и приложил стетоскоп к спине Анны Фёдоровны. Дыхание шумное, неглубокое, частое. Явных хрипов нет, но в нижних отделах с обеих сторон звук глухой, слабый, далёкий, будто сквозь толстое одеяло. Двусторонняя пневмония... Не обошлось-таки.

Продолжая делать вид, что аускультирую лёгкие, я приложил пальцы к коже старушки, и поделился с ней живой, стараясь направить голубые ручейки прямо в очаги воспаления, чтобы уменьшить отёк и усилить её собственный иммунитет. Инфекцию не уничтожить, но хоть что-то. С Божьей помощью...

Стетоскоп отправился за пазуху. Я медленно выпрямился, и жестом показал Никите выходить на улицу.

— Плохо дело. Пневмония. Ей нужно что-нибудь для кашля, размягчающее, и... — я развёл руками, понимая свою беспомощность, —... и что-нибудь такое, укрепляющее... Подберёшь?

— Пневмония... — медленно повторил Никита, пробуя на вкус незнакомое и страшное слово. — Это что такое?

— Это когда болезнь в самую глубину лёгких проникает... Отравляет и дышать нормально не даёт. А ежели с кашлем гниль пойдет жёлтая или зелёная, а человек старый или слабый...

Я махнул рукой. Никита медленно, с пониманием, кивнул.

— Видал такое. Лечится?

Я как-то кривовато усмехнулся.

— Лечится... Коли снадобье подходящее есть.

— Сложное снадобье? Рецепт знаешь? Сготовить можешь?

Ответить мне было нечего. Никита подождал, не сводя с меня цепкого взгляда, понял всё по лицу, и мрачно сказал:

— Понятно... Травы я подберу, есть нужные.

— Давай прямо сейчас, Никита, живой ногой. Остальные дворы я сам обойду.

Никита пожал плечами и быстрым шагом направился в сторону своего двора, где в отдельной клети хранил сотни пучков и связок засушенных трав и готовые снадобья. Пусть так. Поможет ли что-то из этого Анне Фёдоровне? Одному Богу ведомо. Но никто не сможет сказать, что мы с Никитой не сделали всё возможное.

В других дворах, слава Богу, всё было более-менее благополучно. Больные строго выполняли наши предписания и понемногу, но уверенно, шли на поправку. После обхода я снова забежал к Анне Фёдоровне, убедился, что Никита всё выполнил, ещё раз объяснил ей самой и родным, что и как делать дальше, и отправился в церковь к отцу Михаилу. Мне требовался совет.

На пустынных холодных улицах слободы и за её пределами не было ни души. Не слышно было голосов, не звенели колодезные цепи, не скрипели ворота, лишь изредка жалобно тяфкали страшные дворовые псы, не понимающие, отчего вдруг привычная жизнь остановилась. Не приходилось ни с кем здороваться, раскланиваться и говорить о погоде, так что до церкви Рождества Богородицы я добрался быстро.

Отец Михаил жил тут же, в небольшой клетушке, пристроенной к задней стене. Я подошёл к двери и решительно заколотил кулаком.

— Отче! Отче Михаил!

За дверью было тихо, лишь через несколько мгновений раздались мягкие шаги.