Отвратительный запах ударил в нос ещё за несколько шагов до входа, перебив даже мой собственный, с которым я уже отчасти свыкся. А уж когда я потянул на себя скрипучую дверь, волна тошнотворной вони окатила меня с ног до головы. Я закашлялся, стараясь удержать внутри недавно съеденное.

Запах немытых тел, пота, испражнений... Кроме того, внутри было темно. Последний вечерний свет почти не попадал внутрь через маленькие оконца под самым потолком. Я попытался присмотреться, не входя внутрь, и увидел множество тесно стоящих, грубо сколоченных коек, на которых лежали или сидели люди. Кто-то лежал, скрючившись, и надсадно кашлял, кто-то сидел и раскачивался, обхватив себя руками и мыча. У самого порога кто-то лежал прямо на полу. Он недовольно заворчал и отодвинулся с моим появлением. По ноге пробежало что-то мягкое и пушистое.

— Господи, помилуй... — потрясённо пробормотал я, и уже машинально перекрестился. — Это что за...

Откуда из дальнего, самого тёмного угла, раздался хриплый голос.

— О, Васька явился, гулёна! Пожрать есть? Заходи давай, чего встал, как истукан!

Кажется, кто-то помахал мне рукой.

В прошлой своей жизни мне, конечно, доводилось видеть всякое. Притоны, провинциальные приюты и дома ухода, но это... Я почувствовал, как волосы на голове шевелятся от ужаса. Сунул пятерню в спутанные космы, и понял, что это вши обрадовались возвращению в родную обстановку. С отвращением вытер раздавленное насекомое о стену, и подумал, что на улице, скорее всего, будет не очень холодно, а ночёвка на свежем воздухе, в общем-то, полезна для здоровья.

Я закрыл дверь, и пошел куда-то дальше по церковному двору, чтобы найти место, куда не доносилась бы вонь. Сделать это оказалось непросто, потому что запах словно намертво впитался в мои тряпки и волосы. В конце концов, я просто упал на траву, и молча уставился на ярко-алое заходящее солнце. Кажется, такой цвет означает, что завтра будет ясная погода...

Многовато событий для одного неполного дня. Церковь, лечение Софьи, выяснение обстоятельств с Иваном Ефимовичем... Усталость навалилась как-то разом, захотелось лечь и заснуть. Интересно, который час? Наверное, ещё и девяти нет. Прежде я редко ложился спать раньше полуночи.

Здесь живут по солнцу.

— Да понятно... — вяло ответил я. — С закатом ложатся, с рассветом встают... Или это называется "с петухами"?

"С петухами" означает ещё до рассвета.

— Угу...

И тут до меня окончательно дошло, в какой ситуации я оказался. Электричества нет, интернета, смартфонов, автомобилей... Простейших лекарств... Водопровод, канализация... Я застонал. Кажется, где-то глубоко внутри, подспудно, я до сих пор был уверен, что этот мир просто играет со мной, припрятав все привычное где-то за декорациями каменных палат, дощатых мостовых и церквей, как в телешоу, и, когда наиграется, жизнь станет более-менее прежней. А декорации взяли да и оказались самой что ни на есть реальностью.

— Ты видел, что там внутри творится?! Это же... Да если смывы взять, учебник инфекционных болезней покажется сборником детских сказок! Вши, глисты, дизентерия в полный рост... Там же даже туалета нет!

Я вспомнил о кашляющих.

— Ещё и туберкулёз наверняка!

Это шестнадцатый век. Таковы реалии их жизни. Это все воспринимается совершенно обыденно. Они не знают, что можно как-то иначе.

— Теперь это реалии и моей жизни, знаешь ли. И мне эти реалии совершенно не по нраву.

Тебе придется свыкнуться. Как ты правильно заметил, теперь это и твоя жизнь. И тебе придется принимать ее правила.

Я не стал отвечать. Солнце почти село, и густая темнота августовской ночи опустилась на двор, Потянуло свежестью. Зазвенели осмелевшие комары, застрекотали кузнечики.

— Слушай, а не многовато ли правил?

Я сорвал травинку и сунул в зубы. Потом откинулся на спину и сцепил руки за головой.

— Я же всю свою жизнь так и жил — по правилам. Сюда не лезь, туда не высовывайся... Как бы чего не вышло... Работа по графику, отдых по графику... О чем думаешь, о чем мечтаешь — никому не интересно... Туда-сюда, день за днём, рот не открывать, глаза не поднимать, голоса не подавать... Оболочка есть, а человека в ней будто и нет... Даже сейчас, вот там я умер, а ведь это же вообще ничего не значит...

Умер Максим, да и х...

—Дурацкие у тебя шутки.

Извини. Так о чем ты мечтал?

— Что..?

Ты сказал, что никому не было интересно, о чем ты мечтал. Мне интересно. О чем?

— Да блин, сложный вопрос... Мне кажется, с какого-то момента я вообще перестал мечтать о чем-то. Это было... — я задумался. — Страшно было мечтать, понимаешь?

Понимаю.

— Если я думал о том, чего действительно хочу, человек внутри моей оболочки просыпался и возмущался. Напоминал о себе, требовал жить, а не существовать, не просто выполнять функцию, которую от тебя требует мир. А разорвать этот замкнутый круг... Ну, наверное, возможности были... Но тоже страшно.

Я выплюнул пожеванную травинку, и сорвал новую.

И все же.

— Да не знаю я... Думаешь, кто-то когда-то для себя прямо так формулирует? Мечтаю, мол, о том-то и том-то? Это ж как ощущение скорее, стремление. Как будто тянет тебя куда-то.

Я смотрел в небо, где появлялись первые звёзды.

— А если это все не просто так? Может, это и есть мой второй шанс? Шанс жить, быть собой, делать то, что считаешь действительно нужным...

Например?

— Вот прицепился... Людям помогать! Лечить, чтобы не страдали зря! По-настоящему помогать, а не по стандартам и клиническим рекомендациям!

И как ты себе это представляешь?

— Как угодно. Тут же поле непаханное. Сколько всего можно привнести... Асептика, антисептика, гигиена... Вакцинация... Лекарства...

Напоминаю, что это шестнадцатый век. Фармакологических лабораторий и промышленности здесь нет.

— Всегда можно с чего-то начать. Да и я не тороплюсь. Я сделаю все, чтобы изменить этот мир — мой мир — к лучшему. А ты будешь помогать.

Предупреждаю, что смерть на костре по обвинению в колдовстве довольно болезненна.

— Двум смертям не бывать.

Твой случай будет первым.

— Завтра же и начну. Сначала приведу себя в порядок. Помоюсь по-человечески где-нибудь, космы эти отстригу. Одежду найду. Побреюсь...

Не вздумай.

— Что?

А ты видел здесь хоть одного мужчину без бороды?

Я задумался.

— Хм... Не принято?

Скажем так, категорически запрещено. Мужчина без бороды - либо колдун, либо содомит. Неизвестно ещё, что хуже. Может, перед тем, как менять мир, стоит сначала немного его изучить? Так сказать, прочитать инструкцию?

— По ходу разберёмся...

***

Если кто-то считает, что спать ночью в августе на траве приятно, он сильно ошибается. Во-первых, меня практически до костей обглодали комары. Назойливый звон над ухом не прекращался ни на секунду, и я толком даже не мог заснуть. Может быть, местные коренные и привычные, но я-то воспринимал все как человек двадцать первого века! И спать я привык к темноте, тишине и, желательно, с подушкой. Это — во-вторых. Потому что хотя бы более-менее удобно улечься не получалось. Я пытался положить под голову то кулак, то локоть, но не выходило. В-третьих, холодно стало почти сразу. А под утро стало ещё и мокро, потому что выпала роса. В-четвёртых, оказалось, что, когда дух говорил "с петухами — это ещё до рассвета", он слегка преуменьшил. Петухи начали орать очень, очень задолго до рассвета. Никогда бы не подумал, что в Москве может быть столько петухов.

Словом, утро я встретил в отличном настроении, свежим, бодрым и полным сил. Один в один, как после ночного дежурства. Благо хоть, в поликлинику на утренний приём не надо идти...

Я протер лицо ладонями, встал и потянулся. А потом внезапно стал делать зарядку. Внезапно потому, что в прошлой жизни никогда этим не страдал, и хотя часто себя за это корил, но сигарета и кофе с утра были все же привычнее и приятнее. А тут на-ка, тело буквально само потребовало разогнать кровь, будто по привычке. Я тянулся, крутился, приседал и отжимался, с удивлением прислушиваясь к новым ощущениям, и понял, что телу это нравится. Продолжал до тех пор, пока не заметил, как на меня пялятся церковные работники. Ну и пусть пялятся. Я юродивый, с меня спроса нет. Ещё и посохом от души помахал, впервые обратив внимание, что оголовье его оковано железом.