В маленькой лавочке на соседней улице, которую держат пожилые супруги и где я иногда беру молоко, продают ещё и выпечку. Собственную, домашнюю, которую они сами пекут по утрам. Я уже несколько раз останавливалась перед витриной с пирожками и булочками, но никогда не покупала — слишком дорого для моего бюджета. Но сегодня, под этим бесконечным дождём, мне вдруг отчаянно захотелось чего-то горячего и свежего. Может быть, пирожок с капустой или с мясом. Или даже маленькую булочку с корицей. Я заслужила. Я же работаю, я плачу долги, я почти не жалуюсь. Один раз можно.

Поднимаю воротник, пряча лицо от дождя, и уже жалею, что вышла. Дождь настырный, колется и бьет по щекам. Улица почти пустая — только редкие прохожие с зонтами, машины, которые шумят по мокрому асфальту. Я уже повернула на нужную мне улицу, мне остается пройти шагов пятьдесят до магазинчика, как вдруг замечаю знакомую фигуру у входа.

Дэмиан?

Он стоит рядом со входом в лавочку, прислонившись плечом к стене. В руке — бутылка дешёвого пива в тёмном стекле. Рядом с ним — девица. Высокая, яркая, с длинными волосами, которые мокнут под дождём. Но она из не убирает. Длинные волосы это красиво. Правда, это красиво, если в сухую погоду. В дождь длинные намокшие волосы висят патлами и это вовсе не красиво. Девушка что-то говорит ему, смеётся, касается его руки. А Дэм и не смотрит на неё. Он смотрит в сторону, на пустую улицу, на серое небо, на дождь. Но она ничего не замечает — она слишком занята собой и захватившим ее азартом.

Я замираю за углом, не решаясь подойти. Не хочу. Не могу. Сердце колотится где-то в горле. Я не должна смотреть. Я не имею права. Он не мой. Никогда не будет. Но я не могу отвести взгляд.

Он выглядит как всегда — растрёпанные седые волосы, в своей старой чёрной кожаной куртке, из-под которой видна тонкая майка. Майка, чёрт возьми, даже без рукавов. Я вижу, ему ведь явно холодно. Я знаю это. Он чуть заметно ёжится, и его пальцы сжимают бутылку с пивом чуть крепче. Но он не показывает вида. Он стоит с ленивой, почти скучающей грацией, как будто ему всё равно. Как будто он не чувствует холода. И девушку.

Наконец, она выговорилась, и Дэм обнимает девицу. Небрежно, как одолжение. Одна рука лежит на её плече, но пальцы не сжимаются. Он не прижимает её к себе. Он просто держит, потому что так надо, потому что она этого хочет. И потому что это его самка. Я вижу, как его взгляд скользит по её лицу, но остаётся пустым. Он улыбается ей — той самой улыбкой, от которой в клубе тают все девушки. Лёгкой, отстранённой, наглой. Но я знаю эту улыбку. Она не настоящая. Это маска.

Стою как дура и смотрю на него. На его острые скулы, на его красивое лицо. Он очень красивый. Очень. А глаза сейчас кажутся серыми, а не голубыми — наверное, из-за облачного неба. Его вечно растрёпанные пряди прилипли ко лбу от дождя. И руки, которые я знаю так хорошо. Шрамы, которые я видела и выучила уже. На костяшки, которые я перевязывала столько раз за этот месяц.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то ноет. Глупая, никчёмная надежда. Он стоит здесь, с другой. Он пьёт пиво и смеётся. И вообще не думает обо мне. Вспомнит вечером, когда завалится в “Клетку” перед боями. Я для него — врач. Фармацевт. Рыжая, которая латает его после ринга. Я не женщина.

И всё равно я не могу уйти.

Еще замечаю, как он трёт переносицу. Устал. Короткое, почти незаметное движение. И еще у него круги под глазами — тени. Он не спал. Или спал очень мало. Или спал плохо.

Он пытается казаться обычным. Расслабленным, беззаботным. Улыбается девице, говорит ей что-то, от чего она звонко смеётся и прижимается к нему. Но я вижу, как его челюсть сжата чуть сильнее, чем обычно. А пальцы, в которых он сжимает бутылку, слегка дрожат. Ему холодно. Он устал. И с ним что-то происходит.

Я знаю его достаточно долго, чтобы это заметить. Он никогда не показывает слабости. Никогда не жалуется. Но я вижу. Я всегда вижу.

Он поднимает голову и смотрит в мою сторону. На секунду мне кажется, что он заметил меня. Сердце пропускает удар. Но его взгляд скользит дальше, по пустой улице, по серому небу. Он не видит меня.

Девица тянет его за руку, говорит что-то, прижимается к нему, тащит его куда-то вниз по улице.

Смотрю им вслед, пока они не исчезают за поворотом. Дождь продолжает идти. Капли стекают по моему лицу, много капель.

Разворачиваюсь и иду обратно в аптеку. Внутри меня пустота. Такая же серая и бесконечная, как этот дождь. Я знаю, что он не мой. Никогда не будет. Но я всё равно смотрю на него. Всё равно замечаю каждую мелочь. Всё равно чувствую боль, когда он уходит с другой.

Возвращаюсь в аптеку через чёрный ход. Снимаю мокрое пальто, вешаю на крючок. Прохожу в свою комнату, сажусь за стол. Все привычно. Все как всегда.

— Фло, это ты? — спрашивает из зала мистер Харрисон. — Купила булочку?

— Нет, мистер Харрисон. Выпечки сегодня нет, — отвечаю я. Голос предательски дрожит.

Я опускаю голову на руки и впускаю в эту комнату дождь.

7.

Я стою в углу зала и разминаю плечи. Несет потом, дешёвым пивом и той херней, которой они тут полы моют. Вонь такая, что волк внутри меня скребётся, просит наружу. Не даю. Здесь нельзя. Здесь надо быть человеком. Или хотя бы притворяться. Терпеть.

Ринг пустой пока. Охрана таскает маты, бармен натирает стаканы, Макс где-то в своём кабинете считает бабло. Скоро начнётся. Очередная ночь, очередные бои, очередная кровь на бетоне.

А я смотрю на дверь за которой коридор.

Там эта, рыжая.

Сколько я здесь? Почти месяц уже. И весь этот срок она сурово обрабатывает мои царапины. И колет обезбол, когда совсем уже хуево.

Мелкая, тощая, вечно в этом белом халате, который на ней как палатка. Волосы в пучок собраны, но всё равно выбиваются, эти рыжие патлы, и лезут ей в лицо. Она их всё время поправляет. Я замечаю. Каждый раз, когда она проходит мимо, она поправляет волосы. Или халат. Вечно ёрзает, будто ей неудобно в собственной шкуре.

Здесь она врач. Шьёт нас, когда мы разваливаемся на куски. У неё руки холодные, но пальцы ловкие, и она не дёргается, когда крови много. И еще она пахнет травами. Мятой. Сухой, горькой мятой, как от тех мешочков, что бабки в церкви продают. И ещё немного — молоком.

А ещё я знаю, что она уродливая. Ну правда.

Это не зло, а так, факт. Бывает же так. На левой щеке у неё шрамы. Глубокие, тяжёлые, розовые и белые, как будто кто-то плеснул ей в лицо кипятком. Ожоги. Когда она улыбается, один шрам натягивается и делает улыбку кривой. Она этого не замечает. А может и знает, привыкла. Это с детства, парни рассказывали. Она вроде чудом и горящего дома спаслась. А остальные все ее погибли. Жаль девчонку. Так-то она хорошая — молчит все время, строгая, но дело знает. И еще видно, что переживает за каждого.

Я должен был бы отворачиваться. Я привык отворачиваться от такого — от людей со шрамами, с болезнями, с тем, что нельзя починить. Привык уже, что мир — это дерьмо, и люди — это дерьмо, и если ты выжил — ты не должен смотреть на тех, кому хуже.

Но я смотрю.

Сука, я смотрю на неё каждый раз, когда она появляется в зале. Стою и смотрю.

Она напоминает мне одну девчонку.

Мне тогда лет десять было, может, олиннадцать. Приют. Серые стены, серый двор, серая еда, от которой тошнило.

Ее привезли однажды — рыжая. Тощая, как эта наша врачиха. С веснушками. И такая же пугливая. Плакала все время.

Я с приюта мало помню. То, что дрался все время, и то, что она плакала. Вот это и сошлось. Меня старшие побили. Сильно. Я заныкался в сарае с какими-то старыми лопатами и пауками. Больно было — аж выть хотелось. Это я помню. Точно. А как эта рыжая подошла — не помню.

Я хотел послать её на хуй. Но не послал. Она постояла, посмотрела на меня, скрючившегося. И ушла. А потом вернулась. Её глаза были такие же — испуганные, но упрямые. Она боялась меня, но всё равно подошла, платком кровь вытерла. И села рядом. Мы не говорили.