Хлипкая дверь, тонкие стены, сквозь которые слышно все в подробностях, шатающийся столик, табуретка с разными ножками, кровать, раковина, холодильник и чайник. Долго перечислял, но за двадцатку в неделю хозяин предоставляет относительно комфортабельные условия.

Холодно. Отопление фурычит еле-еле. Да и ладно. Сухо, отдельно и все для жизни — что еще надо.

Несколько часов назад я думал, что сдохну на бетонном полу в этой чёртовой «Клетке». Потом какая-то мелкая вколола мне что-то достаточно действенное. Обезболивающее. Видно, сильное. Я до сих ничего особо не чувствую, оно притупило боль в груди и в затылке. Без него я бы не дошёл. Лег бы где-нибудь в переулке, и ждал, пока чертов дождь смоет меня в канализацию. Как дерьмо.

Странная девка. Молодая совсем. Или мне показалось? Рыжая, тощая. И личико мелкое, остренькое, как у крысы. Глаза красивые и волосы. Первый раз такие видел: рыжие, густые, длиннющие. Тяжелые, наверное… Сначала она мне обычной показалась. Ну, страшненькая, конечно, но ничего особенно. Только потом она присела на корточки, начала мои ребра ощупывать. А слева на щеке у нее такие шрамы… даже мне страшно стало, а я чего только не повидал. И противно. И ведь она их и не попыталась замаскировать ничем. Я себя тогда неловко почувствовал, смотреть перестал, а она даже внимания не обратила. Делала свое дело, и, сука, даже не обматерила, когда я ее за руку схватил. И не пожаловалась этой пантере вездесущей. Могла, но не стала.

Я не помню, как её зовут. Ее называли при мне, но я мимо ушей пропустил. Ладно, спрошу может завтра. А, черт. Не завтра. Через день.

Денег почти нет. Охранник сунул мне конверт на выходе. Я отошел и под ближайшим фонарем заглянул внутрь. Сотня и десятка. За двенадцать боев. Одиннадцать я выиграл. В следующий раз, верно, будет меньше противников. Платить тоже будут меньше? Надеюсь, нет. На сто десять баксов прожить еще кое-как можно, а на меньше… на меньше я не выживу.

Останавливаюсь под фонарём, пересчитываю. Двадцать — за комнату. Откладываю в левый карман. Остаётся девяносто. Из них пятнадцать — долг в баре. Остаётся семьдесят пять. Пятерку отложить. Ничего, подужмусь. И на семьдесят баксов жить неделю. Лучше две и жрать через день.

Фонарь качается, свет туда-сюда мелькает. Достало. Все достало. Надо купить молоко. Я люблю молоко. С детства. Что еще? Хлеб. Яйца. Фасоль. Суп быстрого приготовления — дёшево и много. И чай. Чай обязательно, хоть самый дешевый. Согревает, когда отопление хуёво работает, то есть всегда.

Но магазины закрыты. Блядь. Когда я уходил из “Клетки” у охранника глянул на время. Подбиралось к полуночи. А в этом городке всё закрывается в десять. Только заправки круглосуточно. Но там цены — пиздец. Ладно. Подождет до завтра.

Бросаю сумку на пол, стаскиваю мокрую куртку и футболку. Тело ноет, но обезбол ещё работает. Видно, девчонка толк все же знает.

Надо смыть эту грязь. Кровь, бетон, пот, чужие слюни. Только душ уже не работает — хозяин отключает, чтоб его. Но помыться надо. Подставляю голову под кран в мойке. Вот теперь по полной ощущаю — дрался сегодня. Но ледяная вода немного в себя приводит, ощущение, что обжигает. Больно. Но я привык. Мою голову, потом как могу споласкиваю тело. Порозовевшая вода стекает в слив. Всё смывает: и эту ночь, и мою злость. И страх, что я не встану завтра. Всё к хуям собачьим.

Вытираюсь грязным полотенцем и ложусь на кровать. Матрас продавлен — яма посередине. Лежу на спине, смотрю в потолок, слушаю ветер за окном. Холодно. Надо поспать.

А просыпаюсь от собственного стона. В груди ноет, каждый вдох отдаётся болью. И темно. Свет с улицы не пробивается — ночь глубокая. За стеной орут, смеются, что-то падает. Женский голос визжит. Кто-то стонет. Затыкаю уши подушкой, но звук всё равно пробивается. Заебали. Угомону на них нет, блядь.

И боль еще. Не даёт уснуть. Завтра будет хуже. И я буду корчиться, как ёбаный червяк под лопатой. Проходили уже. Сайлас, тварь, обещал шесть боев, а выставил в два раза больше. Падаль кошачья. Знает, что мне деваться некуда, работа эта нужна.

Закрываю глаза. Боль, холод. Все. Ничего больше нет. Надо куртку что ли: одеяло не греет совсем. Встать бы только. Дойти за ней. Соседи наконец затихают — то ли устали, то ли спать разошлись. Тишина. И наконец проваливаюсь в пустоту.

Просыпаюсь от того, что с трудом могу вдохнуть. И каждый вдох — будто кто-то ножом по рёбрам. Открываю глаза — серый свет из окна. Утро. Наступило.

Пытаюсь повернуться на бок. Боль простреливает от груди до позвоночника. Замираю, дышу через раз, сжимаю зубы. Твою мать. Ни хрена себе.

Лежу и смотрю в потолок. Потолок серый, с пятнами плесени. Краска облупилась. Хозяин, сука, мог бы и покрасить за двадцать баксов в неделю. Но нет. Ему похуй. Мне тоже похуй, если честно.

Надо вставать. Надо в магазин. Молоко. Хлеб. Яйца. Сука, яйца... я бы сейчас сожрал яичницу. Или просто яйца, сырые.

Собираю волю в кулак. Медленно, очень медленно, поворачиваюсь на бок. Свешиваю ноги с кровати. Сажусь. Пол под ногами холодный — даже через носки чувствую. Мир качается. Сижу так несколько минут. Дышу. Медленно, осторожно. Боль не уходит. Но к ней можно притерпеться.

До холодильника — три шага. Три ёбаных шага. Иду. Открываю. Пусто. Абсолютно пусто. Только упаковка соды, которую я не выкинул.

Ладно. Магазин придется отложить. Наливаю воды из крана. Хоть что-то.

Сползаю по стене и закрываю глаза. Всё равно.

Дождь за окном идёт. Как всегда. Серый, долбаный, бесконечный дождь.

6

Вот уже с месяц, как я прихожу в «Клетку» почти каждый день. Сайлас от наживы совсем одурел, и бои теперь куда чаще пары раз в неделю.

Новенький уже притерся, приятельствует со всеми. Собственно, из-за него все это и происходит: на его проигрыш ставят охотнее всего. Но он проиграл бои раз пять за все время, не больше. Он вызывает какое-то двойственное чувство у наших посетителей: все его бои — зрелище эффектное, смотреть на него всегда собирается куда больше народу, чем на бои без него, но вой радости вызывают именно его проигрыши.

Иногда я тоже хожу посмотреть. Броди обижается, пару раз пытался выяснить отношения с новеньким, но каждая такая попытка заканчивалась совместным распитием пива в баре. Дэм делает вид, что ничего лучше выпивки с ребятами нет. Но глаза его остаются холодными и настороженными.

Еще одной бедой клуба становятся девушки. Они повсюду. Вздыхают по этому голубоглазому красавчику. Надеются на взаимность. Остальные не против: кто-то из девчонок, поняв бесперспективность желания завоевать Дэма, обращает внимание на других ребят, и в комнатах отдыха часто можно услышать их довольные стоны.

Дэмиану все же достается больше. Прийти он может с одной, а увести из клуба другую. Сколько раз охранники, посмеиваясь, растаскивали обалдевших от ревности девушек, выясняющих, кому принадлежит голубоглазый волк.

Конечно, он красивый. Очень. Широкие плечи, острые скулы, глаза — невероятные голубые глаза. Все они тают от его улыбки — легкой, отстраненной, наглой. Его взгляд каждой обещает ночь без обязательств. Я понимаю. И все вижу.

Но все равно я… я не могу не смотреть. Я замечаю, как он трёт переносицу, когда устал. Как его пальцы сжимаются в кулаки, когда он едва сдерживает злость. Как вечно растрепанные волосы лезут в глаза, отчего его взгляд — еще выразительнее.

Еще я знаю каждый шрам. Я зашивала большинство из них. Один на левом боку — глубокий, неровный, от ножа. Я наложила тогда восемнадцать стежков, и он не застонал ни разу. На правом предплечье — след от когтей, старый, давно заживший, едва видный. И его кожа пахнет лесом и дождём, даже когда грязный и в крови.

Знаю, что он не мой. И никогда не будет моим. Он спит с другими, улыбается другим. А я всё равно стою в проёме и смотрю на ринг. Дура. Уродливая рыжая дура. Я всё равно жду, когда он зайдёт в мою комнату после боя, усталый, злой, с разбитыми костяшками. И может быть посмотрит на меня? Не на мое лицо, которое изуродовал пожар. Может быть он увидит, что я… что… это единственное, что у меня есть.