Уходить надо. Че я у бабы на шее сидеть буду… комнату надо поискать, работу… сука, где б заработать…

Она стоит у плитки, и я смотрю ей в спину. На её худые плечи, на её острые лопатки, проступающие через старый свитер. На её рыжий пучок, в котором запутался сухой лист мяты.

Я ненавижу её. Наверное. Но я остаюсь. И это — самое страшное, что я могу признать. Она стала моей привычкой. Моей тишиной. Моей безопасностью. Моей…

Я не знаю, что это. Может быть, я просто устал быть один. Может быть, я просто хочу, чтобы кто-то был рядом, когда я сдохну. Может быть, я просто ёбаный трус, который боится, что если он уйдёт, то снова окажется в том переулке, и никто его не найдёт.

Я доедаю овсянку. Рыжая поворачивается, ставит передо мной таблетки и стакан воды. Её руки касаются моих, когда я беру стакан.

Здесь, в этой крошечной комнате, пахнущей мятой и сыростью, я чувствую себя почти живым. Впервые за много лет. Это пугает меня до чёртиков. Но я не уйду. Потому что, блядь, я не знаю, куда мне идти. И потому что она — единственное, что у меня есть.

Я не знаю, как это назвать.

Я просто ненавижу.

И терять не хочу. Не могу.

13.

Еще одна ночь в «Клетке» такая же, как и все остальные ночи в «Клетке». Тягучая, вязкая, пропахшая потом, кровью и дешёвым виски. Я стою у двери медицинской комнаты и смотрю на ринг. Очередной бой, очередное месиво. Броди сегодня в ударе, ломает кости с театральной жестокостью, под рёв толпы. Он любит, когда на него смотрят. Он дерётся для них, для зрителей, для тех, кто ставит на него деньги. Я вижу, как он улыбается, когда его кулак врезается в чужое лицо. Ему нравится это. Он живёт этим.

Я отворачиваюсь и иду в свою комнату. Сегодня какая-то феноменальная ночь — три перелома, ссадины, пара вывихов, раны от когтей. Я работаю почти механически: промываю, зашиваю, перевязываю… чего я только не делаю! Ночь какая-то нескончаемая, ребята как с цепи сорвались — выясняют отношения в коридоре после ринга.

Наконец заканчиваю с последним бойцом и сажусь на стул. Усталость наваливается, как ватное одеяло. Я закрываю глаза и чувствую, что тело ноет от напряжения и расслабить затекшую спину никак не получается. Мне хочется домой. В свою комнату. В душ и спать. И не думать.

Дверь открывается со скрипом. В проеме стоит Макс. Его лицо, как всегда, ничего не выражает, только холодные, цепкие глаза оглядывают комнату. Эта его привычка раздражает. Комнату оглядел и уставился на меня.

У него серо-зеленые кошачьи глаза — никогда не поймешь, о чем он думает, какое у него настроение. Это раздражает, но по счастью только это. Шеф Макс вполне себе хороший, не вредный, даже пытается быть справедливым.

— Фло, — говорит он. — Хозяин хочет тебя видеть. Пошли.

Сейчас?! Я поднимаю голову и смотрю на него. Внутри меня что-то напрягается. Сайлас редко бывает здесь, но бывает. А меня вообще видел один раз: я чуть не сшибла его в коридоре, еще когда только-только начинала здесь отрабатывать. А уж интересоваться местным персоналом? Я понимаю, бойцами…

— Макс… я что-то… не так сделала?

— А ты что-то не так сделала? — тут же уточняет он.

— Зачем я тогда хозяину?

— Фло, иди уже. Я откуда знаю? Он мне не докладывает, — рычит Макс. Он тоже сегодня уставший и злой. — Иди. Он ждёт.

Я встаю и иду через коридор к кабинету директора. Внутри меня всё сжимается. Я чувствую запах старого дерева и табака, который всегда витает в этой части здания. Пол скрипит — половицы старые, рассохшиеся…

Я останавливаюсь перед дверью в кабинет Макса, делаю глубокий вдох и стучу.

— Войдите, — слышу я голос. Голос вполне приятный, низкий и уютный.

Я толкаю дверь и вхожу. Кабинет Макса — это настоящая крепость. Он любит свое пространство и нервничает, если сюда приходится кого-то впускать. Сайласу, понятно, возразить он не может. Интересно, кому достанется сегодня из-за того, что Сайлас это святилище занял.

Тяжёлая мебель, массивный стол из тёмного дуба, стены. В воздухе витает тяжелый запах дорогого табака и кожи. Сайлас сидит за столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрит на меня поверх очков.

— Фло? — уточняет он, и в его голосе звучит деловая вежливость. — Присаживайся.

Я сажусь на край стула и смотрю на него. Я не люблю находиться один на один в замкнутом пространстве с оборотнями. Но выбора нет. Я чувствую его взгляд на себе, чуть не физически ощущаю, что он ощупывает меня взглядом. У меня возникает вполне естественное желание поднять глаза, полюбопытствовать ответно, но я не позволяю себе этого. Я дура, но не самоубийца.

— Я хочу поговорить с тобой о твоём даре, — говорит он спокойно, как будто речь идёт о погоде.

— У меня нет дара, — заученно отвечаю я.

— Вот как, — Сайлас ухмыляется и продолжает: — А что ты помнишь из своего детства?

Я замираю. Я не ожидала подобных расспросов. Я думала… да я даже толком и не думала, зачем он меня вызывает… странно было, что меня, но эти разговоры — это вообще… странно, короче!

— Ничего, — отвечаю я. — Я ничего не помню. Но знаю. И то обрывками. Я не помню своих родителей, не помню, где мы жили.

— А сны?

— Я не вижу снов, мистер Сайлас, — я наконец поднимаю голову. Перестаю изучать пол и начинаю смотреть на стол. Вижу бумаги, тяжелое пресс-папье и руки. Кольцо на безымянном пальце. Неяркий блеск почему-то сразу наводит на мысли о “настоящее” и “дорого”.

— А свой дар ты помнишь? — спрашивает он, и его голос становится мягким, почти вкрадчивым.

— У меня нет дара, мистер Сайлас. Когда я… спаслась из пожара… потом, после больницы, в приют приехала… вроде моя тетя. Она сказала, что сестра моей матери. Все в приюте надеялись, она заберет меня. Но она… она приезжала несколько раз и в последний с досадой сказала: “пустышка”. Я долго не знала, о чем она. А потом поняла. У меня нет дара. Я ведьма только номинально. Травы, бинты, но и только. Больше от меня не добиться.

— Ты поняла или тебе кто-то сказал?

— Объяснили. В колледже. Ко мне однажды в столовой девушка подошла. Мы сидели за одним столом на обеде. Общались после учебы. Она мне и сказала, что я ведьма. Мы проверяли. Дара нет. Ее бабушка тоже меня смотрела. И сказала, что кроме огня ничего не видит. Все сожжено. А потом я вспомнила, что тетя “проверяла” меня так же… и сказала “пустышка”.

Хотела бы я иметь дар? Сейчас — не знаю. А раньше — очень переживала, что не могу делать то, что могут другие ведьмы. Я не чувствую магию. Я не управляю ею.

Сайлас молчит, его пальцы перебирают бумаги на столе.

— Но ты же ведьма, Фло. Ты родилась ведьмой, даже если ты не чувствуешь этого.

— Вероятно.

Я наконец поднимаю глаза и смотрю на пантеру. Сайлас наклоняется вперёд и смотрит на меня с интересом, с какой-то странной, почти хищной улыбкой.

— Ничего нельзя сделать, мистер Сайлас. Если… если это не подходит вам… ну что ж…

— Работай, — говорит он, но его пронзительный взгляд мне категорически не нравится. — Никто на тебя не жалуется, пожалуй, даже напротив. Я доволен тобой. Работай.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня поднимается тревога — хотя с чего? Он ничего плохого не сказал. Наоборот. Но… Что ему нужно от меня?

Он еще несколько минут расспрашивает меня о работе — считаю ли я нужным что-то изменить, о ребятах — не обижает ли кто. И потом отпускает меня. Иду к двери и чувствую спиной его пристальный взгляд.

Выхожу в коридор и делаю глубокий вдох. Этот разговор точно только началом. Что-то изменилось в моей жизни. Что-то, о чем я не знаю.

Макс отпускает всех домой. Выдворяют даже уборщиков, не дав никому из них закончить работу.

Домой я возвращаюсь поздно. Я сажусь на кухне, заливаю тощий пакетик кипятком. На поверхности образуется белая пена. Это вода. Здесь плохая вода, и чай, как ни заваривай, постоянно воняет чем-то неприятным.

Смотрю в окно. За стеклом — серое, беззвёздное небо. Как и моя жизнь. Как же пафосно все это дерьмо.