Центр, новый дом. И новая работа.

Нельзя выходить.

Дэм.

Мысль приходит настолько привычно, будто жила во мне всегда.

Принесли ему одеяло?

Наверное, человек быстро привыкает радоваться мелочам, если ничего больше ему не оставляют.

Умываюсь, пока электрический чайник закипает. Чай, хлеб с сыром и омлет или каша. Все привычно, как будто я не в плену. А потом нужно приступать к работе.

Пациенты появляются нечасто. За три дня никого вообще, и я занимаюсь изучением имеющегося. В кабинете мне пока делать нечего, там все в порядке. А вот в сушилку я хожу часто. В ней пахнет травами, и иногда мне кажется, что я не взаперти, а у себя дома. Мне тепло и уютно здесь, среди засушенных растений. Привычно. Спокойно.

Гигрометр действительно поставили. Я настраивала его на следующий день. Поэтому все сейчас именно так, как нужно, так, как правильно.

Еще немного, и мне совсем будет нечем заняться.

— Доброе утро, Фло.

Охранник.

Имени его я не знаю, но вижу постоянно. Он всегда приветлив и корректен.

— Пройди в кабинет, пожалуйста, надо, чтоб ты посмотрела.

Я тут же бросаю все дела и спешу за охранником. В кабинете меня уже ждет мой пациент. На вид ему лет сорок, выглядит он жутко из-за окровавленного лица, но пытается добродушно улыбаться.

Кроме кровоточащей раны на виске у него имеется простреленное плечо.

— Неудачный день, детка. Сделай что-нибудь.

Я надеваю перчатки.

— Куртку снимите.

Он покорно выполняет.

Пуля прошла навылет. Это хорошо. Все-таки я не хирург.

Промываю рану.

— Терпимо? — спрашиваю я, когда он морщится, сжимая зубы.

— Да ерунда.

Конечно. Для мужчин почему-то все “ерунда”.

Мне остается только наложить повязку.

— Антибиотики будете принимать? — интересуюсь я. — Курс прерывать нельзя.

— Буду.

— Не будете ведь, — бурчу я.

Он улыбается еще шире.

— Не буду.

Я вздыхаю.

— Завтра на перевязку. Это выпить сейчас, при мне, — сую ему в руку чашку с водой и таблетку. — Не придете — пожалуюсь мистеру Сайласу на нарушение режима. И хотя бы три дня не превращайтесь.

Он удивленно смотрит, потом расплывается в улыбке.

— Суровая! Ладно.

Он чешет затылок.

— И не пейте.

— Это уже сложнее, — настолько у него расстроенный вид, что я впервые за несколько дней улыбаюсь. Он смеется: — Ты прям как мама.

День богат на пациентов. Не как в “Клетке”, конечно, но после трех дней тишины это кажется много...

Вечером того же дня приходят два волка. Ну как, приходят: один тащит приятеля с ножевым ранением бедра. Хоть не пули, и то хорошо. Пока останавливаю кровь и зашиваю, второй смирно сидит на соседней кушетке и таращится на меня с нескрываемым любопытством.

Когда заканчиваю с одним, подхожу и к нему. У него сломан нос, лицо исцарапано. При этом он всячески пытается от процедур отвертеться, уверяя, что все с ним в порядке. Приходится просить его посидеть спокойно. Он недоволен, но позволяет сделать все, что считаю нужным.

Странно только, что здесь все почти не матерятся. В “Клетке” по-другому не разговаривали… здесь нет. Смирные все, соглашаются, благодарят…

Имя мое выучили. Каждый, кто приходит, уже знает, как меня зовут. Чудеса!

На столе в кабинете остается чай. Совсем холодный. Я забыла допить. Увлечена работой. Потом вспоминаю, что и не обедала сегодня.

Смотрю на часы: вечер уже перевалил за все разумные пределы. Есть не хочется.

Интересно… Дэм уже ел сегодня?

Без стука заходит Макс. Он проходит по кабинету, осматривается. Потом берет со стола журнал, в котором я фиксирую пациентов и листает его.

— Подробно пишешь, — констатирует он.

— Так положено.

— Молодец, Фло. Жаль, конечно, что ты теперь не у меня. Но Сайлас доволен твоей работой, очень.

От похвалы становится неприятно.

— Макс…

Он недовольно отрывается от записей:

— Что?

— Можно увидеть Дэма?

Макс молчит.

Потом неожиданно пожимает плечами.

— Можно.

Я даже не сразу понимаю смысл сказанного.

— Правда?

— Правда. Заслужила.

У меня внутри что-то сжимается. Заслужила. Словно собака.

В подвале сыро и прохладно. Бетонный серый пол ничем не покрыт, периодами встречаются лужи с затхлым запахом. Вентиляция тут ни к черту.

Несколько комнат отделены от остальной части коридора решеткой. Как в тюрьме.

Дэм сидит у стены и даже не обращает внимания на шаги, на нас. Даже больше, отворачивается.

Матрас действительно новый.

Одеяло тоже.

Спасибо…

Господи.

Я благодарна человеку, который держит его в клетке.

— Дэмиан, — зову я.

— Рыжая… — поднимает голову. Увидев меня, сразу хмурится: — Привет.

Я присаживаюсь рядом с решеткой.

— Как ты?

— Нормально.

Врет. Вижу, что врет. Под глазами синяки. И кашляет.

— Температура была?

— Не знаю, — буркает он.

— Дышать больно?

Он закатывает глаза.

— Началось. Живой я. Что станется-то.

Я смотрю на Макса, который стоит в стороне и скалится, слушая наш диалог.

— Ему надо курс закончить. Пришлю нужное, пусть проследят, чтобы пил.

Не прошу, чтобы перевели, где потеплее и посуше — бесполезно. Дэм недовольно шипит, Макс откровенно ржет, но обещает. Все обыденно и страшно.

20.

Просыпаюсь от холода. Продрог так, что быстро очухиваюсь от сна. Спина болит, и кашель такой, что хоть сдохнуть.

Твою мать.

Несколько секунд тупо смотрю в потолок. Потолок серый, весь в трещинах. И на стене трещины. И воняет… страсть.

Значит, не приснилось. Я-то думал, бред опять. Когда от рыжей ушел, побродил под дождем и к приятелю подался. А там по накатанной: жратвы нет, зато пойла дерьмового залейся. Мне согреться надо было — кашель заебал. Я и согрелся. Там меня Максовы придурки взяли. И теперь вот.

Клетка.

Переворачиваюсь на бок. Спина ноет. Плечо затекло. Во рту такая дрянь, будто нажрался пепла. Кашель опять подкатывает к горлу, но я его давлю. Не хватало еще этим уродам концерт устраивать.

Сажусь.

И только теперь замечаю.

Матрас рядом лежит, не та тряпка, на которую накануне меня швырнули.

Матрас нормальный. И одеяло. Блядь, толстое такое, нормальное одеяло. И теплое.

Несколько секунд просто смотрю на него.

Потом тихо усмехаюсь. Блядь… Рыжая что ли постаралась? Больше некому. Не Сайлас же обо мне подумал. Вот ведь дура…

Лучше бы себе что-нибудь выпросила.

Дни здесь одинаковые.

Проснулся.

Пожрал.

Посидел.

Поспал.

Опять пожрал.

Опять сел.

Иногда охранники меняются.

Иногда приходит Броди. Подкалывает. Понимаю, что хочет вывести меня на драку. Только какая драка, раз я в наручниках. Терплю и запоминаю. Мало он от меня получил.

Еще Макс стал захаживать. Эта пантера ебучая еще хуже Броди – Макс любит поговорить.

Вернее, любит, когда говорит он.

— Ну что, волчонок? Не соскучился? — и смотрит.

Пошел бы ты.

Он ржет. Всегда ржет. Будто мир создан специально, чтобы его развлекать.

Я быстро понимаю одну вещь. Бить меня никто не собирается. Пока.

Странно все это. Зачем я им сдался?

Не требуют ничего. Хуже нет, когда не понимаешь, нахрена вообще нужен.

Иногда начинаю считать: шаги охраны или минуты. Или плитки на стене. Прутья решетки. Плитки досчитываю до пятидесяти, потом сбиваюсь. Матерюсь и начинаю заново. Потому что если просто сидеть… Начинаешь думать. И воспоминания лезут. Квартирка, травами пропахшая, мята, рыжая девчонка, молоко. Блядь, этого только не хватает. Надо было уехать. Ничего, добрался бы как-нибудь хоть до Сиэтла. И там бы уже начал… с нуля. Опять с чистого листа. Что ж я за мудак такой… не, верить… дома не было никогда. А то, что я из детства помню, когда и дом был, и мама с папкой… лучше б и не помнил. Приют потом. Прошло и прошло. И только у рыжей я понял, чего это все так к собственной крыше привязываются. У меня ни стаи, ни логова, ни девчонки. Ничего. И не надо мне ничего.