— Да бей же ты, урод! — орёт кто-то из толпы.

"Выскочка" бьёт. Один раз. Коротко, резко — в корпус. Броди не ожидает. Удар приходится в солнечное сплетение, и медведь сгибается, хватая ртом воздух. Он не падает, но я вижу, как его глаза округляются. Удивление. Боль. Злость. Ненависть. Ярость.

А "выскочка" уже снова стоит на месте, опустив руки. Он ждёт. Даёт Броди время прийти в себя. Это не спортивная честь — это насмешка. Тонкая, холодная, невыносимая.

Броди взрывается. С глухим рыком он пытается нанести удар локтем, ногой, пытается схватить за шею и прижать к сетке. "Выскочка" уворачивается, выскальзывает, и я понимаю, что он не просто избегает ударов — он двигается в одному ему понятном ритме. Он знает, куда упадёт кулак Броди за секунду до того, как тот начнёт замах. Это не просто опыт — это чутьё. Звериное. Впрочем, звериное и есть.

Броди тяжело дышит. Он выдохся. А новичок всё ещё свеж и бодр. Стоит и ухмыляется под рев толпы. Он даже не вспотел, чёрт возьми.

И тогда "выскочка" наносит настоящий удар. Один. В челюсть. Коротко, точно и мощно — я слышу сухой хруст и вижу, как Броди заваливается назад, спотыкается и падает. Сетка вибрирует, когда он ударяется об неё головой.

В зале на секунду наступает тишина. Потом толпа взрывается криками. Посетители свистят и орут оскорбления в адрес Броди. Кто-то смеётся. Кто-то швыряет пустую бутылку на ринг.

Броди трясет головой и пытается подняться.

"Выскочка" смотрит на поверженного медведя, чуть склонив голову, будто размышляет, добить или нет. Потом отворачивается и идёт в свой угол.

К Броди подскакивает судья, требует встать. Но приходится подзывать помощников и те выводят его с ринга под руки. Броди еле стоит, но все же стоит. Он не смотрит в мою сторону. Стыдно. Позор.

Я возвращаюсь в медицинскую комнату. Через пару минут раздосадованный Броди сидит у меня; Макс в коридоре во всеуслышание комментирует прошедшие бои. У Броди разбита скула, сломан нос, про синяки я не упоминаю. Четыре рваные раны. И скорее всего пара ребер сломаны. Я зашиваю его молча. Он тоже молчит.

— Сходи сделай снимок. Ребра не шутка. Хорошо, если трещинами отделался, но…

— Отвали, — цедит Броди. И правда, чего это я.

— Закончу — отвалю, — я тоже умею быть злой. Но прежде всего их же безопасность. Мне за это платят, а не за нежности. — Майку снимай.

Броди рычит, но слушается. Попробовал бы не послушаться. Макс очень доходчиво умеет объяснять и охотно своей привилегией пользуется.

Перетягиваю парню ребра — лучше перебдеть — и отпускаю.

— Не вздумай бухать, — говорю в спину.

Он опять рычит что-то неразборчивое, но на этом и все.

Больше на бои я смотреть не хожу. Смысл — я только закончу с одним, как появляется следующий, кому требуется моя помощь. И только новичок так и не приходит. Ну надо же.

Собираю свой тревожный чемоданчик. Макс велел быть повнимательнее к новичку, значит эта бойня — всего лишь формальность, так принято, ритуал своеобразный для принятия в “семью”. Значит, нужно идти.

В коридоре тихо и холодно. Из противоположного крыла слышны приглушенные звуки разговора — значит, ушли не все. Заглядываю в комнаты — действительно все пусты, кроме одной. Но этих я сегодня видела и одного из них даже зашивала. Уточняю, все ли нормально и иду дальше.

Выхожу к рингу. Зал почти пуст, только уборщик оттирает мокрой тряпкой бетон. Неужто ушел? Тогда могу сказать, что Сайлас реально отыскал бриллиант.

Он сидит тени у самой дальней стены, на скамье. Прислонился спиной к стене, опустил голову. Руки безвольно лежат на коленях. Но он сразу реагирует, стоит мне сделать шаг в его сторону. Настороженно наблюдает за мной. Лицо в крови, дышит тяжело.

Подхожу и сажусь рядом, не обращая внимания на его злой взгляд.

— Повернись к свету, я посмотрю.

— Отъебись, — хрипло выдыхает он. Настроен серьезно и готов ударить.

— Я местный врач. И здесь есть правило: каждый после боя приходит ко мне.

— Отвали сказал. Не нужен мне врач.

Он пытается запрокинуть голову назад, но у него плохо получается. Думаю, он бы застонал, если бы был один. Но он стискивает зубы, и его лицо буквально перекашивает. Он смотрит в потолок, пытается остановить кровь, сочащуюся из разбитого носа.

— Вперед наклонись, — быстро говорю я. — Так ты не остановишь, а вот крови наглотаешься.

Он даже не поворачивает головы.

— Отъебись сказал, — бормочет он.

Придурок. Все они такие. Ничего, потом как миленький будет являться в мой кабинет.

Беру его за подбородок и поворачиваю его голову к себе. Он дёргается, хочет отстраниться, но я сжимаю пальцы сильнее.

— Ты чего, меня испугался? — говорю я зло, надоело ей-Богу. — У тебя своя работа, у меня своя. И нехрен мне мешать..

Пара ссадин, глубоких, лучше зашить. Нос разбит, но не сломан.

Я вижу, как он дышит — тяжело, старается неглубоко. Возможно, рёбра сломаны. Опускаюсь на корточки перед ним. Осторожно пытаюсь прикоснуться прощупать кости, и он опять дёргается, как от удара. Хреново.

— Майку сними, — говорю я.

На этот раз он тоже что-то бормочет, зло, но уже как-то обессиленно. Помогаю это сделать. Мне бы порадоваться такой покорности. Еще бы оказалось, что он ушибами отделался.

— Здесь больно?

Я ощупываю ребра под его злобный ненавидящий взгляд.

— А здесь?

Молчит. Ладно, продолжим. Он хватает меня за запястье — сильно, до боли. Его пальцы сжимаются, как тиски.

— Отпусти, — говорю сквозь зубы. Больно дико. Вот работка мне досталась. — Я на работе, и твоего разрешения на осмотр спрашивать не буду.

Он смотрит на меня. Его глаза мечутся, как у загнанного зверя. Странный парень.

— Дай мне тебя осмотреть. И все.

Он медленно разжимает пальцы. Я заканчиваю с его рёбрами. Предчувствие не оправдалось: пара кровоподтеков, ссадины, но кости целы, только ушибы.

— Ого, — говорит Макс, останавливаясь в паре метров от нас. — Ты уже на красавчика запала, Фло? Он даже не принят ещё. Сайлас решит, а потом...

— А потом он на пару недель уйдет в свободное плавание восстанавливаться, — зло говорю я, — пока вы там решать будете. А еще потом тебе придется самому придумывать, почему Сайлас лишился хорошего бойца. Готов?

Запястье горит и ноет. Я устала и очень хочу домой.

— И объясни ему правила: врача не посылать, не трогать и не мешать работать, — добавляю я.

— Слышал? — неприязненно говорит Макс. Этот новенький отчего-то всех раздражает. И меня тоже, хотя меня-то с чего? — К врачу до боев, после боев — без разговоров. И все, что говорит — выполнять. Или сам знаешь, где окажешься. Завтра отдыхаешь. После…

Выразительно смотрю на этого придурочного бету. Какой послезавтра? Послезавтра он в лучшем случае вставать начнет с такими-то вводными.

— Послезавтра тоже. Потом посмотрим.

Макс уходит.

Зову уборщика и прошу принести оставшийся в баре лед и зажечь полный свет. Он приносит целую миску, потом загораются лампы. Завязываю горсть в салфетку и даю новенькому приложить к затылку. Пока он держит — готовлю ампулы.

— А теперь сиди смирно, — говорю я, доставая шприц. — Обезбол. Чтобы ты не дёргался, пока я буду зашивать твою красивую морду. А то попорчу.

Он смотрит на иглу с презрением и не двигается. Я ввожу препарат внутримышечно, быстро и чисто — мне не впервой делать уколы тем, кто считает, что боль делает их сильнее.

Потом антибиотик. На всякий случай. Заклеиваю место укола пластырем и снова поворачиваюсь к своей сумке. Хорошо бы его, конечно, в мою оснащенную комнату… только дойдет ли? Нет, он конечно дотащится. А мне потом что делать, если он решит, что обморок— лучший вариант?

— Всё. Теперь давай зашивать. И без глупостей.

5

Ну надо же. Дошел.

Правду сказать — дополз. Но я наконец под крышей, в комнате. Снял утром, повезло.