Я сейчас какая-то заторможенная. Не замечаю, как он возвращается.

— Идём, — говорит он и тянет меня за руку обратно в кабинет. — Сука, я такой сон видел!

Он втаскивает меня внутрь, закрывает дверь, поворачивается ко мне и на секунду замирает. Я стою у стола, глядя в стену. Не плачу, но очень хочу. И очень боюсь не сдержаться и разрыдаться прямо сейчас, при нем.

— Ты… чего? — спрашивает он. — Больно тебе сделала?

Я мотаю головой.

Он подходит вплотную, разворачивает меня к себе. Видит, я понимаю, что он все видит. И почему-то обнимает меня. Резко, неуклюже, так, что я утыкаюсь лицом в его грудь.

— Не слушая ее, — говорит он глухо. — Никакая ты не уродка. Ты самая лучшая. Они все взгляда твоего не стоят, поняла?

Он еще что-то бормочет, но уже не так связно. Он совсем не умеет успокаивать — ему просто не приходилось это делать.

Я замираю в его объятиях.

Я знаю. Я для него не женщина. Я для него “больше”. Женщин он меняет часто, чаще, чем партнеров на ринге. А я слежу за здоровьем, останавливаю кровь, зашиваю раны, конечно я значу для него больше. Я — неизменная и необходимая константа. Друг. Хороший человек.

Но не женщина.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

— Все хорошо, — говорю я. — Всё в порядке. Спасибо.

Отстраняюсь, поправляю волосы.

Я люблю его. Это ведь никому не мешает. Это мой выбор.

Дэмиан смотрит на меня и чувствует, что что-то не так. Он хочет сказать что-то ещё, но не знает что.

— Мне надо идти, — говорю я. — Макс ждёт. А ты, если хочешь, — оставайся. Еще полтора часа до боев. Может, тебе чай заварить?

Он хмурится, не понимая, что происходит.

И хорошо. Ему и не надо ничего понимать.

И я выхожу, оставляя его одного.

Я не знаю, зачем я это сделал.

Правда, сука, не знаю. Она не моя женщина. Она вообще никто. Просто врач, который латает меня после боёв. Я должен был пройти мимо, как прохожу мимо всего остального. Но я услышал сквозь сон голос — агрессивный и визгливый — и вышел. Какая-то девка, с этими белыми волосами и дурацкими серьгами, накрашенная так, как и проститутки не красятся, вцепилась в рыжую. А рыжая сжалась, приготовилась к удару. Разве ж к этому можно быть готовым. И что-то во мне щёлкнуло.

Я не помню, как оказался рядом. Помню только, как схватил ту дуру за шкирку и отшвырнул к стене. Она ударилась и заверещала, как недорезанная. А я захотел ей врезать. По-настоящему. Хорошо так, чтобы она запомнила. И еще чтоб заткнулась. Но я не бью баб. Никогда. Даже таких истеричных сук.

— Она тебя ударила? — спрашиваю у рыжей.

Та смотрит на меня, и у неё глаза как у затравленного зверька. Она не плачет, стоит и смотрит, и я вижу, как её трясет. Она пытается спрятать руки в карманы, но не успевает — я вижу ж, ходуном просто ходят. Блядь, а она еще пытается скрыть, что ей страшно.

Я отодвигаю её за плечи. Осторожно. Сильнее, чем надо, наверное, но я не умею по-другому. Она маленькая и худая, и когда я касаюсь её плеч, я чувствую её хрупкость. Как будто если сжать чуть крепче — она рассыплется. Я убираю руки, потому что это ощущение выводит меня из себя.

— Радуйся, что я женщин не бью, — рычу я белобрысой. — Вон отсюда. И попробуй только ещё раз появиться.

Она орёт что-то про любовь. А я тащу её к выходу, потому что если она не замолчит, я всё-таки врежу. Прямо при всех. Хотя я не бью баб, блядь. Но мое терпение уже на пределе.

— Какая любовь? — зло говорю я. — Потрахались раз и разбежались! Я даже как звать тебя не помню!

Я выталкиваю её в зал чуть не в руки спешащему на вопли охраннику. Тот кивает — он знает, что делать. У них тут отлажено: если кто-то из баб переходит границы, их выводят и больше не пускают. Я смотрю, как она упирается, как орёт, как пытается вырваться. И я чувствую только пустоту. Она не важна. Я даже не помню, как она выглядит. Просто белые волосы и красные ногти — ярко и дешево.

Я возвращаюсь в коридор. Рыжая стоит на том же месте. Она не двинулась. Как статуя. Она смотрит в стену, и я вижу, что рыжая все еще дрожит. Волосы растрёпаны — та дура выдрала несколько прядей, и они торчат из косы. Рыжая машинально пытается их заправить обратно, но руки трясутся, и у неё ничего не получается.

— Идём, — говорю я.

Я беру её за руку. Её пальцы холодные, как у покойницы. Я тащу её в кабинет — туда, где она обычно сидит и куда обычно она меня затаскивает. Пахнет спиртом, травами и бинтами. Запихиваю ее внутрь, закрываю дверь.

Она стоит и всё ещё не смотрит на меня.

— Ты… чего? — спрашиваю я. — Больно тебе сделала?

Она мотает головой. Но я вижу — ей больно. Не физически. По-другому. Я не знаю, как это назвать. В груди неприятно сжимается, когда я смотрю на неё. На её плечи, которые она сжала, как будто пытается стать меньше, незаметнее. На её руки, которые она прячет за спину.

Я делаю шаг. Ещё один. Я подхожу к ней и разворачиваю за плечи. Она утыкается лицом в мою грудь. Не понимаю, зачем я это делаю.

— Не слушай её, — говорю я. И сам не верю в то, что говорю. — Никакая ты не уродка. Ты самая лучшая. Они все взгляда твоего не стоят, поняла?

Её волосы пахнут мятой. Сухой мятой и чем-то ещё — аптекой, наверное. Тёплым чем-то. Я чувствую, как она дышит — прерывисто, как будто сдерживает слёзы. Но не плачет. Она не позволяет себе плакать. Я прижимаю её крепче, потому что не знаю, что ещё сделать. Я никогда никого не утешал. Я не умею.

— Спасибо, — говорит она. Тихо. Так тихо, что я почти не слышу. — Всё хорошо. Всё в порядке. Спасибо.

Она отстраняется. Поправляет волосы, хоть они всё равно торчат. Делает вид, что ничего не произошло. Она привыкла делать вид, я знаю. Я замечал это раньше — она всегда улыбается, даже когда ей хреново. И не жалуется. Никогда. И это выводит меня из себя ещё больше, чем её слёзы.

Я хочу сказать ей что-то. Что-то, что сделает её сильнее. Но я не знаю, что сказать. Я просто стою и смотрю на неё.

— Мне надо идти, — говорит она. — Макс ждёт. А ты, если хочешь, — оставайся. Ещё полтора часа до боев. Может, тебе чай заварить?

Она предлагает мне чай. После того, что случилось. После того, что эта дура ревнивая в коридоре орала, она предлагает мне чай. Потому что у меня бой через полтора часа. Потому что я могу устать или замёрзнуть. Она думает обо мне. Всё время. Даже когда ей самой хреново.

Я не понимаю этого. Не понимаю, как можно быть такой. Что она, моя женщина? Ну не как врач же эта рыжая мне все предлагает... Я не давал ей обещаний. Я не говорил, что она мне нужна. Я трахаю других баб, и она знает об этом. И всё равно она стоит здесь, с этим своим чаем, и смотрит на меня так, будто я — самое важное, что есть в её жизни.

Это пугает меня.

Я хочу сказать ей, чтобы она не делала этого. Чтобы не ждала от меня ничего. Чтобы не тратила на меня своё время. Но я молчу. Потому что мне страшно. Потому что если я скажу это, она, возможно, перестанет быть рядом. И я останусь один. Опять.

— Ладно, — говорю я. — Я здесь посижу еще. У тебя тихо.

Она кивает. Выходит. Дверь закрывается.

Я сажусь на кушетку и закрываю глаза. В голове пустота. Я слышу, как она идёт по коридору — лёгкие шаги, потом затихают. И я остаюсь один в этой комнате, пахнущей мятой и лекарствами.

Она не моя, — думаю я. — Она не моя женщина. Я не обязан о ней заботиться.

Но я уже влез. А если продолжу, я привяжусь. А привязываться нельзя. Я уже пробовал. Всё заканчивается плохо. Или они уходят. Или я ухожу. Так всегда.

Я сжимаю кулаки и смотрю в потолок.

— Зачем ты это сделал, Дэм? — шепчу я себе. — Зачем?

Но ответа нет. Только тишина. И запах мяты, который остался в комнате после неё.

8.

Проходит ещё пара месяцев. И наконец-то наступает февраль. Февраль я люблю за то, что это последний месяц зимы. Ненавижу зиму здесь. Ветреная, пронизывающая и злая. Я все время мерзну, даже в помещении. Мне кажется, что ветер пробирается везде: в каждый угол, до костей, под кожу, в душу.