— Не твоё дело, — цежу я. — Я сам решу, когда мне уходить. И что делать.

— Решай, — кивает она. — Но сначала выпей. Я ухожу в аптеку. Вернусь вечером. Если захочешь уйти — твоё дело. Не держу.

Она говорит это так, будто ей похуй. Но я вижу, как она сжимает край фартука. Руки чуть дрожат. Она не хочет, чтобы я уходил? Но она не просит меня остаться. Не умоляет.

И от этого становится ещё хуже. Я не знаю, что делать с этой её… с этим её дерьмом. С её заботой, и с ее чаем, и с ее глазами. И ничего не просит взамен. Никто ничего не делает просто так. Никогда. Всегда есть условие. А она… блядь. Она не просит даже «спасибо».

Она выходит. Я слышу, как она возится в прихожей, как застёгивает пальто, как ключи звенят. Потом дверь хлопает и тишина.

Я сижу на кровати и смотрю на кружку. Пар поднимается, пахнет мёдом и травами. Мятой, зверобоем, чем-то ещё. Тёплый запах. Домашний. От него в груди нехорошо щиплет, как будто кто-то сжимает сердце.

Я вдруг вспоминаю, как она меня тащила сюда. Я встать толком не мог, опирался на неё, и она тащила меня через мокрый проулок, под дождём, и не ныла, не жаловалась, ничего. Просто вела. Как собаку. Как тупую пьяную псину.

И вот я здесь. Живой. Сука.

Я смотрю на свои руки. Грязные, пальцы дрожат. На костяшках ссадины, которые она уже обработала — я помню, как она мыла их, и это было почти приятно. Я хотел вырвать руку, но не мог. Теперь я ненавижу её за это. За то, что она сделала что-то хорошее, за то, что я ничего не могу ей дать взамен. И она ведь и не просит. Даже взгляд у нее — спокойный, а вовсе не просящий.

Я хочу уйти. Прямо сейчас, взять свою грязную куртку и уйти обратно в переулок, где я сдохну, как и должен. Потому что мне не нужна чья-то жалость. Я не заслуживаю этой гребаной жалости. И жизни тоже.

Но я не могу встать. Ноги трясутся. В груди хрипит, кашель снова поднимается, и я сгибаюсь, захлёбываясь воздухом, и хватаюсь за кружку, просто чтобы опереться на что-то. Руки согревает керамическая чашка. Ее чашка. Пар все еще поднимается. И пить хочется.

Я делаю глоток. Чай тёплый, мятный, мёд — сладко. Люблю, когда сладко. Как щенок какой. А мятный чай ненавижу. Я ненавижу всё, что напоминает о доме, потому что у меня никогда не было дома. Но я пью. Глоток за глотком. Потому что в горле сухо, потому что внутри всё горит, и этот чай немного тушит огонь.

Ставлю кружку на тумбочку. Смотрю на комнату. Она маленькая, чистая, но темная. На стене сухие травы висят — целые пучки. Пахнет сеном и почему-то цветами . На столе в углу — ступка и пестик, банки, какие-то бумаги. Она здесь живёт. Она здесь работает.

И она притащила меня сюда.

Я закрываю глаза. В голове пустота. Я не знаю, что делать. Ничего не знаю. Я просто сижу на этой продавленной кровати, дышу через раз, и ненавижу её. И себя. И весь мир.

Если я уйду — я сдохну. А я не хочу сдохнуть в переулке, как последний мусор. Хотя, блядь, я и есть мусор.

И самое поганое, что она, эта рыжая, с обожжённым лицом, она знает это. Она видела меня в дерьме, в грязи, пьяного, больного, и она всё равно привела меня сюда. Она не побрезговала.

Она просто сделала. Как будто это нормально. Как будто я не отвратительный, не безнадёжный, не ёбаный неудачник.

Я ненавижу её за это. И я не знаю, как с этим жить.

Откидываюсь на подушку. Потолок белый. Тишина. Только дождь за окном стучит. Я лежу и слушаю этот дождь, и думаю о том, что, когда она вернётся, я скажу ей «спасибо». Или «отвали». Я ещё не решил.

Наверное, «отвали».

Вот же сука.

11.

Теперь рано утром просыпаюсь от кашля. Сухой, надрывный, как будто кто-то пытается откашлять собственные лёгкие. Я лежу на кровати, смотрю в серый потолок и считаю вдохи: свой, его, свой, его.

Пять утра. За окном темно. Февраль — последний месяц зимы, и он злой, как цепной пёс.

Я встаю, натягиваю свитер поверх футболки и иду приводить себя в порядок.

Дэмиан уже за столом. Почувствовал приближение приступа и ушел на кухню, чтобы не беспокоить. Глаза закрыты, лицо бледное, волосы влажные — он пытался умыться холодной водой, чтобы заглушить этот чёртов кашель. Почему-то уверен, что от холодной воды ему станет лучше. Перед ним стоит пустая кружка. Вчера я оставляла там горячее молоко с мёдом, как он любит.

Я ставлю чайник. Он не открывает глаз, внешне никак не реагирует, но я знаю, что он слышит. Просто не знает, как начать и это утро тоже. Он так и не помнит мое имя, а начинать свое “доброе утро” с обычными эпитетами считает невежливым.

— Не надо, — наконец говорит он хрипло.

— Что не надо?

Я достаю аллюминевую кастрюльку и ставлю ее на конфорку вместо вскипевшего чайника.

— Суетиться.

Я не отвечаю. Чайник закипает не быстро, но как только из облупленного носика начинает валить пар, надо заваривать травы, потом добавить в напиток мёд и проследить, чтобы этот упрямый волк выпил, пока горячее.

Ставлю чашку перед ним.

— Пей, — говорю я. — Сейчас завтрак будет.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Во взгляде — усталость и злость. Думаю, он бы обязательно что-нибудь сказал, только не будет.

— Ты мне ничего не должен, — говорю я. Я каждое утро говорю это.

— Я знаю.

— Тогда пей. И… — я хочу сказать “не порть мне настроение”, но удерживаюсь и спрашиваю: — Ты сны видишь?

Он странно смотрит на меня, примерно как добропорядочный обыватель на ненормального.

Я ставлю тарелку с дымящейся кашей перед ним и сажусь напротив. И стараюсь не смотреть ему в глаза. Он не любит. Оборотни вообще такое не любят. Для них это вызов, попытка оспорить их место в стае. Что ж мне его нервировать. И так хватает — овсянку он терпеть не может, но покорно ест.

— Иногда, — буркает он и начинает есть.

И я тоже.

Он живёт у меня уже две недели. И уже почти здоров. Кашель почти прошёл, лихорадка отступила. Он всё ещё худой и бледный, но уже не дрожит по ночам и не просыпается от собственного кашля.

Я привыкла к его присутствию. К тому, как каждое утро я застаю его на кухне. К тому, что он просыпается раньше меня, варит кофе и смотрит в окно. Я привыкла к тому, что он не смотрит мне в глаза, когда я ставлю перед ним чашку с травяным чаем. Привыкла, что мы не говорим о прошлом. И не говорим о будущем. Мы просто живём в одной комнате и оба не знаем, что делать дальше.

Выздоравливать скучно.

Это, блядь, самое мерзкое в болезни.

Пока тебе совсем хуево — есть чем заняться. Лежать. Дышать. Не сдохнуть. Пить таблетки, когда рыжая сует их под нос. Смотреть в потолок и ждать, когда это говно перестанет тебя перемалывать, как в муку.

А потом становится лучше. И вот тогда начинается настоящее издевательство.

Лежи.

Не вставай.

Не лезь никуда.

Ешь.

Спи.

Дыши.

Будто я маленький.

Я уже могу сам дойти до кухни. Правда, если рыжая увидит, что я встал без разрешения, будет такой ор, что проще обратно заболеть.

Поэтому я лежу. Мне хорошо, сука. Но так непривычно. Все же легче, когда… не лежишь.

Иногда просто смотрю на нее. Особенно, когда она с травами возится. Комната тут одна, не спрячешься. Она делает вид, что не замечает. Ну и пусть.

Сегодня дождь.

Мелкий, противный. Стучит по стеклу и собирается на подоконнике маленькими прозрачными лужицами.

Фло ходит по комнате босиком, то к окну, то обратно к своему столику. Кружку за собой таскает. У нее есть такая, белая, на ней рыжая девчонка с рыжим котом.

Спокойно. Из-за того, что она таскается с этой чашкой тоже спокойно.

Здесь вообще странно спокойно: никто не орет, дверьми не хлопает, не вопит… ну, может мелкий этажом выше. Ну, он мелкий, ему можно.

Никто не говорит, что я должен кому-то что-то.

От этого иногда даже хуже. Я ждать начинаю. Что случится что-нибудь. Или что придет кто-то. Или орать начнут. Или драка случится.