1.

Мне пять лет, и мир только что показал мне своё настоящее лицо.

До этого вечера я знаю только запах сухих трав и выпечки. Травы развешаны в кладовке в несколько рядов: под потолком, вдоль стен. Мамины руки пахнут травами и булочками, когда она нас обнимает.

Еще я помню смех сестёр. Нас трое — я, Элли и Мэй. Я самая младшая. Мэй — средняя, вечно серьёзная, как маленькая старуха. Элли — старшая, ей уже девять, и она умеет делать такое, от чего у Мэй глаза становятся темными. Когда у Мэй глаза темнеют — она злится и никому к ней подходить не надо.

Мы сидим на полу в гостиной. За окнами сгущаются сумерки — лилово-синие, когда город затихает перед тем, как зажечь огни. Мама возится на кухне, и оттуда доносятся умопомрачительные запахи. Мама печет абрикосовый пирог.

Я люблю абрикосовый пирог. И мамин чай. Но чтобы обязательно из ее чашки. Так вкуснее.

Элли щипет меня за бок:

— Фло, смотри, — шепчет она, и над ее ладонями медленно вращается деревянная фигурка оленя. Она смотрит, и олень кружится, как лист на воде. — Хочешь так же?

Я заворожённо киваю. Мэй фыркает и отворачивается, делает вид, что ей неинтересно. Но я вижу, как она краем глаза следит за танцем оленя.

— Дай теперь я, — говорю я и протягиваю руку к маленькой свече, что стоит на подоконнике.

Пламя дрожит. Я хмурюсь, смотрю на свечу и злюсь. Огонёк вытягивается в тонкую нить, тянется ко мне, как живой. Я чувствую его тепло. Свеча горит ярче, словно я кормлю её.

— Фло! — ахает Мэй. — Нельзя! Мама говорила, нельзя трогать огонь!

— Я не трогаю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от пламени. — Я просто... помогаю ему.

Элли смеётся звонко-звонко и хлопает в ладоши:

— Ну ты даешь, сестренка!

Я не понимаю, чему она так радуется, но я довольна собой и отпускаю свечу. Пламя качается и возвращается в прежнее состояние. Моя ладонь теплеет, и внутри разливается странное, щекочущее чувство — будто я только что сделала что-то очень правильное.

— Ох, девочки, — раздается голос с кухни, мягкий и чуть уставший. — Опять балуетесь?

Я оборачиваюсь. Мама стоит в дверном проёме, вытирая руки о передник.

У мамы нежные руки, длинные пальцы, чуть шершавые от трав, и еще всегда пахнут травами, потому что она мнёт листья и корни.

— Мам, у Фло здорово получается, — смеется Элли.

— Она даже не старается, а у неё получается лучше, чем у меня, — бурчит Мэй.

Я не вижу лица Мэй, когда она это говорит, но обиду ее чувствую слишком остро. Мне становится стыдно. Я опускаю голову и смотрю на свои пальцы — маленькие, грязноватые, с заусенцами. Вчера я отгрызла ноготь на указательном пальце чуть не до мяса — мне интересно было узнать, а что будет. Теперь палец болит. И внутри меня что-то болит тоже, когда я слышу, как Мэй обижается.

Мама подходит, и я чувствую, как её рука ложится на мою макушку. Тёплая и самая-самая нежная. Она гладит меня, обнимает Мэй.

— Ничего, — говорит мама. — У каждого свой путь. Ты, Мэй, будешь сильна в другом.

Я не понимала тогда, что она имеет в виду. Пойму только через много лет, когда шрамы на моём лице уже заживут, а внутри не останется ничего, кроме пустоты.

Потом мы вместе пьём чай на кухне. Мама заваривает его с зверобоем и мёдом — от горла, потому что у Элли начинается простуда: она иногда кашляет и все время шмыгает носом. Я сижу на коленях у мамы, пью из её кружки и чувствую, как она гладит меня по спине.

Потом Мэй и Элли возятся за столом — Мэй рисует что-то на салфетке, Элли читает книгу про фей. Обычный вечер. Самый обычный.

Наш пес отчего-то визжит на улице. И вместо того, чтобы посмотреть, мама подгоняет нас из-за стола и отправляет вниз, в подвал. В подвале у папы мастерская. Там много дерева, инструментов, и еще много странных столов. Элли заставляет меня спрятаться под диваном и велит сидеть тихо. Они с Мэй бегут к другой стене. Там тоже диван, но больше.

Только они не успевают. Люк в подпол трясется от ударов, трещит и уступает безумной силе. Я боюсь выглянуть. Я даже дышать боюсь.

Их четверо. Или пятеро. Я плохо помню. Запахи железа и крови. Они смешиваются с запахом сушеной мяты и булочек. И абрикосового пирога.

Вниз врываются тени, слишком большие и слишком быстрые для людей.

Я слышу, как Элли кричит. Как Мэй плачет.

Я смотрю сквозь щель между полом и диваном и вижу только ноги — огромные, в тёмных ботинках, и лапы, покрытые серой шерстью. Когти. Кровь. Кто-то падает рядом с диваном, и я вижу маленькую ладонь, тонкие пальцы.

Мэй.

Она лежит на боку, и её глаза открыты. Смотрят прямо на меня. Я хочу крикнуть, позвать её по имени, но воздух застревает в горле, как ледяной ком. Я не могу дышать. Я только смотрю, как она смотрит на меня, и не двигаюсь.

Потом её глаза гаснут. Я знаю это. Я чувствую, что она уходит. Что-то внутри меня обрывается, и я зажимаю рот ладошкой, чтобы не закричать.

Я не знаю, сколько я сижу под диваном. Слышу, как оборотни ходят по дому, громят все комнаты. Ищут что-то? И говорят на странном языке — гортанном, зверином, и я почти понимаю его. «Сколько у ведьмы щенков, помнишь?», — спрашивает кто-то. В ответ только нецензурная брань. И грохот. Опять.

А потом чьи-то руки отодвигают диван. Я вжимаюсь в стену, закрываю лицо, но он видит меня — серый силуэт, огромный, пахнущий смертью. Он наклоняется ко мне, и я вижу его глаза — жёлтые, как у волка, но слишком разумные.

— Вот ты где, — говорит он. — Маленькая ведьма.

Я хочу убежать, но мои ноги не слушаются. Я хочу закричать, но горло пересохло. И тогда, в последний момент, когда его рука тянется ко мне, я чувствую, как внутри меня что-то разрывается.

Жар.

Он вырывается из моей груди,из рук, из каждой клеточк как ослепительная волна, и я вижу, как комод взлетает в воздух и бьёт его в плечо. Волк рушится на пол, рычит и отключается, и в этот момент я выскальзываю и бегу. А за мной разливаются по полу струйки огня.

Я помню, как бегу по коридору, мимо дверей, и стены и пол горят. Дом охвачен огнём.

Вокруг только жар. Жар, который поднимается изнутри меня, который жжёт меня, оставляет следы на моей коже — я чувствую, как он рвёт моё лицо, мои руки. Я чувствую боль, но она где-то далеко, как будто не моя.

Я добегаю до парадной двери и вываливаюсь на улицу. Ночь. Холод. Гравий обжигает мои колени, я падаю лицом в землю, больше не могу идти.

Когда я поднимаю голову, дом горит как огромный оранжевый факел, разрывающий тьму. Где-то далеко завывают сирены.

Я лежу на земле и смотрю на пламя. Я чувствую, как лицо горит, и мои руки тоже горят. И он не собирается уходить.

Я закрываю глаза.

А когда открываю их снова, меня несут на руках. Чей-то голос говорит: «Девочка жива, девочка жива, Боже, посмотри на её лицо, у неё всё лицо обожжено. И как только выжила?».

Меня спрашивают, но я не помню. Я не помню даже, что у меня были родители и сестренки. Не помню их лиц, не помню их имен. Со мной говорят: женщины в белых халатах, женщины в синих пиджаках… А передо мной только белый потолок, и белые стены, и запах трав, засунутых в таблетки и от того - острый и неприятный. Но как сделать его приятным? Что для этого нужно?

Я ничего не помню до момента как открыла глаза в белой комнате. Имена родителей и сестер я выучила заново в детском доме: никто из родственников не захотел забирать меня.

Я помню, как в детдоме дети отворачиваются от моего лица, потому что оно страшное. Я помню, как я смотрю в зеркало и не узнаю себя.

Но самым страшным оказывается понимание: я одна.

Никого нет. Я одна.

Я не спрашиваю себя тогда, зачем я осталась. Я маленькая и ничего не помню. Иногда ночью я просыпаюсь от ощущения жара. Мне снится как горит дом и мертвые глаза смотрят на меня. Мне страшно, я не могу спать, и невозможность вспомнить душит меня. А потом все проходит. Остается только знание: мои мама и папа погибли в пожаре. У меня были две сестренки: Элли и Мэй. И я не знаю, что должна сделать, чтобы это знание приобрело хоть какой-то смысл. Я только знаю, что внутри меня горит огонь, но выпустить его у меня нет сил.