Я становлюсь параноиком. Оглядываю людей в магазинах, надеясь в толпе заметить его. В выходные иду в парк. Бесполезно. А нахожу там, где и не искала.

Мусорные баки далеко, чтобы до них дойти нужно сначала миновать задний двор, потом свернуть в проулок и уже по нему пройти еще метров двести. За день не находишься, да и хозяин аптечной лавочки, мистер Харрисон, недоволен, если мне приходится отлучаться дольше, чем на пять минут. Но раз в несколько дней мусор относить приходится. И это моя обязанность.

Переулок грязный, мокрый, с вечно текущей водой из прорванной трубы. Пахнет мочой, мусором и сыростью. Я иду вдоль стены, смотрю под ноги, чтобы не наступить в лужу.

У контейнеров обычно пусто — местные редко доносят мусор до них. Но сейчас там кто-то есть.

Он. Я даже сначала не верю. Сидит, прислонившись спиной к стене, закрыв глаза. Волосы серые, слиплись от грязи, а одежда пропитана дождём и алкоголем. Рядом с ним — пустая бутылка из-под какого-то дешёвого пойла. И разит от него, как из выгребной ямы.

— Дэмиан, — говорю я, опускаясь на корточки рядом.

Он не реагирует.

— Дэм, — повторяю я громче. И трясу его за плечо.

Он медленно открывает мутные глаза. Не узнаёт меня сначала. Потом моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Пьян в хлам плюс лихорадка.

— Рыжая? — и его голос, хриплый, почти неузнаваемый, срывается на кашель. — Опять ты?

— Я. Давай-ка, вставай.

— Зачем?

— Замерзнешь. Вставай.

Смотрю на его грязное осунувшееся лицо, на дрожащие руки, на пустую бутылку рядом. И пытаюсь взять его за руку. Он дёргается, отталкивает меня.

— Отъебись, сказал! — рявкает он, но в его голосе нет никакой силы. Только отчаяние. — Что ты вечно приматываешься? Не могу я тебя трахнуть. Не мо-гу.

— Я и не настаиваю. Вставай уже, пойдем.

— Не пойду.

— Пойдешь, — говорю я жестко. — Вставай.

— Нет, сука! — Он пытается ударить меня, но я перехватываю его руку. А он уже слишком слабый, чтобы сопротивляться. — Ну, не нравишься ты мне. Ты классная, добрая, но…

— Потом рассказывать будешь, какая я. Вставай, я тебя не подниму сама. Ну?

Он смотрит на меня с ненавистью, но пробует подняться.

Приходится немного помочь ему. Он тяжёлый, и я очень быстро выдыхаюсь, но упрямо не отпускаю.

— Держись за меня. Тут рядом.

— Зачем? — бормочет он мне в самое ухо.

— Затем, что я врач.

— В “Клетке”. А я не там. Меня выперли, рыжая, — он натужно смеется и вцепляется в моё плечо, судорожно сжимает пальцы. Чувствую, как он дрожит. И мы бредём, покачиваясь, как два пьяных. Он тяжело дышит. И судя по хрипам, которые я слышу, это пневмония. Идиот.

До аптеки мы доходим, а в комнатушку, которая служит здесь местом для отдыха и обеда, я его почти втаскиваю.

Стоять он уже не может, едва дотягиваем до дивана, и он буквально падает на него.

— Мистер Харрисон, я вернулась, — говорю я в зал. — Есть у нас заказы?

— Нет, — недовольно отвечает старик.

— Я попью чай? Заварить вам?

— Хорошо, Фло, мне с мятой.

Чайник вскоре кипит, и я поспешно разливаю воду в две чашки. В обе бросаю мяту, но в одну добавляю еще меда и сую в руки Дэмиана:

— Пей, по чуть-чуть. Горячо. А я сейчас.

Он кивает и послушно подносит чашку к губам. Удивительно.

Отношу чай мистеру Харрисону и чуть не бегом возвращаюсь в комнатушку. Дэм тут, никуда не исчез. Чашка стоит рядом. Он почти ничего не выпил.

Я стаскиваю с него мокрую куртку, майку, которая чуть не прилипает к коже. Он грязный, мокрый, холодный. И похудел сильно, почти до неузнаваемости.

Он вздрагивает, когда я начинаю обрабатывать его ссадины и синяки. Антибиотик не вколоть — с алкоголем та еще гремучка получится.

— Зашивать будешь? — хрипло спрашивает он и снова заходится в кашле.

— Нет, — буркаю я. — На живую ты сейчас не потянешь, а обезбол с тем пойлом, которое ты употреблял, не вариант.

— Холодно, — говорит он и вдруг улыбается. — И когда пьешь жрать не хочется.

Разговорился, смотри ты. Меня просто разрывает от злости и нежности. Но надо все сделать, пока он еще сидеть может.

Влажные салфетки быстро заканчиваются, и всю кучу я выкидываю. А потом заставляю его выпить немного чая с медом — напиток уже достаточно остыл, чтобы не обжигать разбитые губы, но еще теплый и поможет согреться.

— Ложись, — говорю я, отставляя чашку. — Передохни до вечера.

— Угу, — бормочет он и послушно ложится. — Спасибо, рыжая. Только до вечера. Ты мне не нужна. И бла… благодеяния твои… ничего не надо. Поняла?

Ну надо же. А я думала, он так пьян, что не особо понимает, где и что происходит. Укрываю его пледом и сажусь на пол рядом с диваном. Надо куртку повесить, и майку просушить хоть как-то.

До вечера осталось всего-то пять часов.

10.

Просыпаюсь от того, что не могу дышать. В груди хрипит, каждый вдох — будто кто-то со всей дури лупит по рёбрам. Я открываю глаза и понимаю, что лежу в комнате. Не на земле, не в подворотне. Потолок белый. А свет — серый, противный, — пробивается сквозь занавески.

Не помню, как сюда попал. Вообще нихуя не помню.

Голова тяжёлая, язык распух, во рту вкус дерьма и алкоголя, и перегара столько, что меня самого тошнит. Я поворачиваю голову — мышцы ноют. И голова кружится — аж в глазах темнеет. Потом все проходит.

У кровати тумбочка стоит. Старая. На ней чашка. И тарелка с чем-то. На стуле — вот дерьмо — моя куртка, мокрая, грязная, как тряпка. Видно, что ее чистили, да только это уже не вычистить.

Я вспоминаю. Мутно, как через грязное стекло. Переулок. Помню даже, как дошел туда. Мусорные баки. Вода с неба — как водопад хлестала. Холод, который забирается под кожу и там и остаётся. И она. Рыжая. Трясёт меня за плечо, говорит «вставай», и я хочу её послать, хочу сказать ей, чтобы она отвалила, но у меня нет сил. И я иду за ней, потому что если я не пойду, я сдохну. А мне не хочется. Сука, так жить тянет, как зубами вцепился.

И я сейчас жив. Блядь. Я вообще не должен был проснуться.

Сажусь на кровати — слишком резко и быстро оказывается, и комната плывёт перед глазами. Хватаюсь за край матраса, чтобы не упасть. Рёбра болят так, что я дышу через раз. Лёгкие — как тряпка, мокрая и грязная. Кашель поднимается изнутри, я сжимаю зубы, но он всё равно вырывается, сухой, надрывный, я сгибаюсь пополам и хриплю, как дохлая собака.

Дверь открывается. Рыжая эта… черт, имя так ее и не запомнил — рыжая и рыжая… Вот она и входит, как будто ждала под дверью. В руках кружка. Пар идёт. От кружки тянет мятой и еще какими-то травами, и этот запах ударяет в нос, как напоминание о детстве, но я отгоняю это ощущение, потому что хуйня это всё.

— Проснулся, — говорит она. Стоит в дверях, мелкая, тощая, свет из окна падает на её лицо, и я вижу эти шрамы опять. Слева на щеке, на подбородке. Они как будто светятся. И меня передёргивает. Не от отвращения — что я, шрамов не видел? Сам весь в шрамах, но передергивает, хрен его знает от чего. От того, что она смотрит на меня так, будто я не какой-то мусор из переулка, а… не знаю. Будто я что-то значу. Это бесит.

— Нахуй ты меня притащила? — говорю я. Голос хриплый, как у старого пьяницы. Я ненавижу свой голос сейчас. И её тоже ненавижу.

Она не отвечает. Ставит кружку на тумбочку и говорит:

— Пей пока горячее. С мёдом.

— Сказал — нахуй, — рычу я. — Отвали. Я ухожу. На хуй мне твои благодеяния.

Я пытаюсь встать. Ноги не держат. Я даже встать не могу — задыхаюсь и чуть не падаю, мир качается, стены едут. Рыжая подхватывает меня под руку — вот так легко, как будто я ничего не вешу, а я же в два раза тяжелее её, — и держит. Держит, чтоб не рыпался. Держит, пока я наконец не вырываю руку из ее пальцев. Её руки тёплые, пальцы тонкие, но сильные.

— Ты никуда не пойдёшь, — говорит она спокойно. Без эмоций. Как будто говорит с ребёнком. — У тебя пневмония, алкогольное отравление, температура под сорок. Ты даже до двери не дойдёшь.