Глупая надежда. Но мне легче от этого. Поэтому я позволяю себе смотреть на бои, поэтому я прихожу сюда как можно раньше.

Глупая, тщетная надежда. Но я прихожу. А для слез есть дождь.

Запах крови и дешёвого пива оставляю там, за дверью моего кабинета. У меня все же тихо, вой толпы почти не слышен, если только гости “Клетки” особо довольны чьими-то проигрышем или ударом, или победой.

У меня пахнет мятой, спиртом и стерильностью. Я включаю настольную лампу — тусклую, потрескивающую, от которой всегда рябит в глазах. Надо заменить лампочку. Макс давно прислал несколько новых. Но у меня сначала не хватало времени. Сейчас же… Сейчас просто нет сил.

Сажусь на стул и смотрю на свои руки. На днях парни подрались после ринга. Ничего не обычно. Когда в разношерстной “стае” появляется новенький, они вечно начинают выяснять свое место, утверждать свой статус. Что с них взять. Звериная суть берет верх. Мне пришлось задержаться и по новой латать этих балбесов. У кого-то из них оказался нож, и четыре ножевых — все пришлись на меня.

Руки всё ещё помнят, как я зашивала новенького. Восемнадцать стежков на левом боку. Без седативного, без обезбола: все оборотни почему-то считают, что если после ринга ничего серьезного — алкоголь отличная альтернатива любому отдыху. Потом драка, а потом, как следствие, злобная охрана, матерящиеся пострадавшие, боль, кровь… но им, похоже, нравится. Конечно, проверка: я выносливый, я могу все стерпеть. Я самец. Самцы…

А Дэм и правда терпел. Не застонал ни разу. А я считала каждый стежок, чтобы не думать о том, как это, должно быть, больно. И еще о том, что он для меня — всё, а я для него — просто врач. Рыжая. Он даже имени моего не помнит.

Я закрываю глаза на секунду. Когда я их открываю, мир снова серый, мокрый и безнадёжный. Надо работать. Надо жить. Надо платить долги. Семь лет осталось. Всего семь лет.

Мое утро всегда одинаково. Я просыпаюсь за час до будильника — как всегда, за окном — дождь, как всегда. Он идёт уже третью неделю подряд, не переставая. Серый, холодный, назойливый. Я лежу в кровати и слушаю, как капли стучат по стеклу, как ветер завывает в щелях старой рамы. Но я привыкла. Я ко всему привыкла. У меня есть комната, есть душ, есть кухонька. Крыша. Дом. Свой, без кого-то еще.

Наконец, я немного согреваюсь и встаю.

Путь до аптеки — два квартала. Вышла чуть раньше специально. И иду медленно, поднимая воротник, пряча лицо от косого дождя. Вокруг — мокрые тротуары, серые дома, люди с зонтами, которые спешат по своим делам. Они все куда-то идут, у них есть цели, есть будущее. А у меня есть только сегодня. Завтра, которое будет таким же, как сегодня, не для меня. Сегодня, аптека, травы, тишина. И “Клетка”.

Мистер Харрисон уже на месте, хотя до открытия еще полчаса. Впрочем, я тоже на месте. Снова. Как вчера, как буду завтра. Можно успеть согреть себе чай, бросить туда трав. Только вот сбора от непрошенной любви еще не придумали.

В аптеке тоже холодно: клиентов здесь мало — ассортимент специфический — и хорошо, если пара человек в неделю забредет. Наши основные клиенты — “Клетка”, потому что человеческие лекарства на оборотней действуют не всегда так, как на людей. А вот травы — другое дело. Травы надежнее. Поэтому лавочка все еще существует, все еще держится на плаву. Но хозяин ее все равно на всем экономит. Впрочем, и ладно. Пусть.

Мистер Харрисон уже сидит за прилавком, дремлет. Я киваю ему, он открывает один глаз, морщится и снова закрывает. Мы давно не разговариваем. Нам не о чём говорить. Старик просто существует, как и я. Мы оба — часть этой старой аптеки, которая давно уже не приносит дохода, но работает, потому что так надо. Потому что Сайласу нужно место, где можно легально отмывать деньги и получать нестандартные, нелегальные и иногда запрещённые препараты.

Ступка с пестиком, весы, мензурки, баночки с засушенными листьями и кореньями. Я сажусь за стол и смотрю в окно. Дождь. Серый, бесконечный, как моя жизнь. Капли стекают по стеклу, размывают очертания улицы. За ним — мокрые крыши, тусклые фонари, бесконечное небо без просвета.

Беру в руки пучок сухой мяты. Растираю листья между пальцев. Запах — резкий, свежий, горьковатый. Я вдыхаю его и на секунду закрываю глаза. Мята всегда успокаивает меня. Она пахнет чем-то настоящим. Чем-то, что не врёт. Начинаю сортировать травы — отделяю хорошие листья от тех, что уже начали крошиться. Работа требует внимания, но руки делают всё сами. Годы практики. Годы одиночества.

Серые стены, такие же, как сегодняшнее небо. Воспитатели, которые смотрели сквозь меня, дети, которые отворачивались от моего лица. Я была одна. Всегда одна. Тетя приехала ко мне один раз. И все.

А потом надо было учиться, но государство не намеревалось давать образование сиротам. Неэффективное вложение.

Мне повезло. Маленький сын директора нашего заведения маялся от экземы до тех пор, пока не помогла моя мазь. Я сама ее делала: рубцы становились менее заметны, кожа регенерировала быстрее. Учитель химии, к которому я обратилась с просьбой доступа в лабораторию, знал и скрывать не стал. Мазь помогла. “Тебе надо учиться, Фло”. Я училась. Читала книги, но на колледж не рассчитывала: страховка не покроет и года обучения на фармацевта.

Он приехал в приют. Высокий, улыбчивый, в дорогом костюме. Не человек, это я увидела сразу — настолько сильно проглядывала сквозь дорогую одежду его звериная суть. Изучил мои документы и заявил, что оплатит моё обучение в колледже, если я буду работать на него после. Несколько лет. Всего несколько лет. Я согласилась. У меня не было выбора. Никто не предлагал мне ничего. Никто не хотел смотреть на моё лицо, кроме него. Он видел во мне инструмент. И я стала им. Но лучше так. Конечно, лучше.

Перебираю ромашку. Сухие, ломкие лепестки, золотистые, как солнце, которого я почти не вижу. Я добавляю их в сбор — для успокоения. Мне самой нужно успокоение, но я не пью свои травы. Они для других. Для тех, кто может позволить себе покой.

За окном дождь усиливается. Он барабанит по стеклу, заливает подоконник. Смотрю на мокрую улицу и думаю о том, что когда-нибудь у меня будет своя жизнь. Маленькая квартира, где я буду жить одна. Или, может быть, даже не одна. Там будет светло, тепло, сухо. Я буду открывать окно и слушать дождь, но дождь уже не будет меня пугать. Не будет напоминать мне о том, что я никто. И я буду делать то, что хочу. Я буду ездить, куда хочу. Я буду смотреть на себя в зеркало и не отворачиваться. Я буду любить... если кто-то сможет полюбить меня. Сможет, конечно. Заведу кота.

Я усмехаюсь своим мыслям. Мечтать не вредно, вредно верить в мечты. Я знаю это. Я знаю, что когда-нибудь я просто перестану быть нужной Сайласу, и тогда меня выбросят, как старую вещь. Или просто исчезну. Никто не будет искать меня. Никому я не нужна.

Я смотрю на свои руки. На шрамы от ожогов, которые покрывают мои запястья. И прячу их под рукавами, как и всё остальное. Я привыкла прятаться.

Дождь не прекращается. Он идёт уже так долго, что я перестаю замечать его. Он стал частью меня. Как травы. Как аптека. Как «Клетка». Как он. Как моя любовь к тому, кто никогда меня не увидит; любовь, которой никогда не суждено сбыться.

Закрываю глаза и слушаю дождь.

Дождь всё идёт. Но внутри меня становится чуточку теплее. Потому что я знаю: сегодня вечером я снова увижу его. Я буду стоять в проёме и смотреть на ринг. Я буду ждать, пока он войдёт в мою комнату, усталый и злой. И мы будем молчать.

Я закрываю аптеку на обед ровно в час. Мистер Харрисон все так же дремлет за прилавком, приходится будить его и предупредить, что я ухожу.

Обычно я перекусываю в аптеке: сэндвич с сыром или лапша, которую удобно развести кипятком в стакане. Старый аптекарь предпочитает не обедать, а просто перекусывать сухарями, которые вечно крошатся на его жилетку.

Но сегодня какой-то странный день. Снимаю свой халат, надеваю пальто, повязываю шарф. За окном всё тот же дождь — мелкий, противный, который пробирается под одежду и оседает на коже холодной влагой. Я выхожу на улицу и чувствую, как ветер бьёт в лицо. Сегодня мне почему-то не хочется привычного. Сегодня мне хочется чего-то тёплого. Или сладкого. Домашнего.