- Пирожки сегодня нормальные, - сообщила Аня, - вчера были жесткие и подгоревшие.

- Хорошо, - равнодушно кивнула я.

Наверное, пирожки и правда были нормальными. Я этого не почувствовала.

Вовка появился несколькими минутами позже, как всегда аккуратный, жилетка застегнута, очки протерты, волосы уложены, будто он и не ложился вовсе, а просто обновился за ночь. Ума не приложу, сколько сил каждое утро он тратит на свой мужской марафет. Казанцев Владимир, с первого курса мой однокурсник из того, другого мира, вихрастый занудный Вовка, который переписывал лекции в тетради на кольцах и думал на два шага вперед всегда и везде. Здесь он был таким же, только мир вокруг был другим, и тетради стали пергаментными свитками, а кольца - бечевочными завязками.

Он сел напротив, поздоровался и сразу посмотрел на мою шею.

- Ты его все-таки надела, - со вздохом произнес он.

- Надела, Вов. Не вижу смысла скрывать.

- Лиза, - он чуть понизил голос. - После всего, что мы узнали вчера... Символ Двери Предела, история с родителями... Если здесь есть кто-то, кто понимает, что означает этот знак...

- То пусть знает, что я здесь и мне есть что ему сказать, - перебила я. - Меня уже нашли однажды, Вовка. Прятаться поздно.

Друг смотрел на меня поверх очков, долго, задумчиво, как будто решал в уме какую-то сложную задачку, или знал что-то, чем не мог поделиться.

- Ты уверена? - спросил он после продолжительной паузы.

- Да.

Вовка кивнул и вернулся к каше. Создавалось такое впечатление, что переубеждать он меня и не собирался, только сделал какие-то свои выводы. Может, подумал, что я совсем обезумела, а может, и мне хотелось надеяться на второй вариант, просто убедился в твердости моего решения. Мне оставалось только надеяться на то, что друзья меня поддержат.

На первой паре, практике по артефакторике, я работала с кристаллом в паре с кем-то с параллельного курса. Что-то получалось, что-то нет. Преподаватель прошел мимо, сказал, что выходит у нас неплохо, но таким тоном, что мы оба догадались, что оценка выдана сильно авансом, и двинулся дальше. Аня рядом колдовала над артефактом так, будто делала это всю жизнь, уверенно, ловко, без лишних движений. Я почти завидовала.

В перерыве столкнулась с Алексом в коридоре, когда заворачивала за угол: он стоял с книгой, а я выходила не глядя. Он едва успел шагнуть назад.

- Извини, - пробормотала я.

- Все нормально.

Мы стояли в двух шагах друг от друга, и я чувствовала, как щеки предательски горят, а сердце стучит, словно норовя выпрыгнуть. Да что же это такое, почему снова все так непонятно?! Вокруг медленно проходили студенты, утомленные долгими занятиями, а мы стояли и таращились друг на друга, не в силах отвести взгляда.

Алекс опустил взгляд на медальон, потом поднял на меня.

- Больше не прячешь его? А если заметят?

- Именно для этого и надела.

- Осторожно, Лиз, - дернул головой Морозов.

- Ты уже третий, кто мне это говорит с утра, - фыркнула я.

- Значит, все трое правы, ты так не думала? - прищурился он.

- А ты не думал, что я вполне умею сама принимать решения?!

Алекс уставился на меня так, будто видел впервые. Потом медленно кивнул.

- Умеешь, Лиз, - согласился он. - Вопрос в том, всегда ли удачно.

Это было произнесено без насмешки, просто как наблюдение, которое он счел нужным высказать. Я ждала чего-то еще, сама не зная чего. Может, что подбодрит, посоветует что-то. Хотя, я же только что поставила стену от любых непрошенных советов. А Морозов, ничего не подозревающий о моих мыслях, спокойно оглядел меня с ног до головы, улыбнулся каким-то своим мыслям.

- До вечера, Лиз, - сказал он и пошел прочь по коридору.

Я опустошенно смотрела ему вслед. Ночь в пустом доме, плечо к плечу на полу, поцелуй при догорающей свече, все это, видимо, осталось там, в той деревне, и сюда, в академию, с нами не вернулось. Я это понимала. Это было правильно. Здесь академия, здесь люди, здесь у каждого своя роль и свое место.

Понимание это нисколько не помогало.

- Лиза, - позвала Аня из аудитории, - три минуты до звонка.

- Иду.

День прошел в лекциях, конспектах и почти бесплодных попытках думать о том, что говорили преподаватели, а не о медальоне, который покачивался при каждом шаге. На последней паре профессор Раттенмайстер вызвал меня к доске, я произнесла заклинание и получила нечто среднее между дымом и мелкими синими искрами. В аудитории зашептались. Профессор посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на задачу, которая не вписывается ни в одну известную категорию, и произнес: "Занятно". Да уж, действительно занятно.

Ужинали втроем. Алекс сидел со своим курсом, в разговор нашего стола не вмешивался и в нашу сторону не смотрел, во всяком случае, я не замечала.

Вовка за ужином был чуть не таким, как обычно. Трудно было бы объяснить, в чем именно: он так же отвечал, когда к нему обращались, так же аккуратно ел, так же поправлял очки. Но несколько раз я перехватила его взгляд, быстрый, оценивающий, вот только встретившись со мной глазами, Вовка тотчас смущался и принимался с утроенным интересом разглядывать содержимое своей тарелки. Я решила, что он все еще беспокоится из-за медальона. Вовка вообще привык держать все под контролем, а медальон в эту схему не вписывался.

После ужина Аня объявила, что идет в душ, а потом разбирать конспект: завтра проверочная, и подруга собиралась как следует к ней подготовиться. Мы же с Вовкой собирались заглянуть в библиотеку.

- Подожди, - вдруг попросил он.

Я остановилась. Он огляделся зачем-то и понизил голос:

- Я сегодня кое-что нашел. В нижнем архиве.

- Что именно? - насторожилась я. Нижний архив был таким местом, куда просто так не заглядывали, но Вовка, с его дотошностью, частенько и там засиживался.

- Там нужно смотреть самой, не здесь. Документы под артефактным замком, их нельзя трогать руками, только читать на месте. Я думаю, там письма. Письма твоих родителей, Лиза. До того, как все произошло.

Письма.

Я смотрела на друга. В полутемном коридоре он выглядел совершенно обычно: бессменная жилетка, очки, серьезное лицо. Вовка был таким же, каким я его знала всегда: надежным, осторожным, думающим Вовкой Казанцевым, который никогда ничего не делал наспех.

- Когда? - спросила я.

- Сейчас. Аня занята, архив по расписанию пустой, я проверял.

Я помедлила секунду. По какому-то странному правилу в архиве могло находиться только строго определенное количество народу. Вряд ли во всей академии было достаточно энтузиастов, готовых сидеть там денно и нощно, но все-таки...

- Хорошо.

Нижний архив располагался под главным корпусом. Я знала о его существовании, но бывать там не приходилось. Вовка шел уверенно, как к себе домой. Впрочем, дом у Вовки и впрямь был везде, где можно было найти интересную книгу. Мы спустились по боковой лестнице, потом еще ниже, в коридор с низкими каменными сводами, где масляные светильники горели через равные промежутки и пахло старой бумагой, пылью и чем-то металлическим, похожим на запах давно проржавевшего железа.

Я в какой-то момент заметила, что медальон стал теплее. В конце коридора Вовка толкнул тяжелую дверь. Зал за ней был небольшим: стены из темного камня, полки с ящиками и пергаментными свитками, длинный стол посередине. И у стола стоял человек.

Я остановилась. Что-то мне подсказывало, что это не библиотекарь...

Немолодой, лет шестидесяти, невысокий, плотный. Темный сюртук без украшений и знаков родового отличия. Волосы когда-то, наверное, были русые, а теперь совершенно седые. Лицо спокойное, почти безразличное. Глаза светлые, почти бесцветные, такие бывают у людей, которые научились ждать столько, сколько нужно, или просто разочаровались в жизни.

Я обернулась к Вовке. Друг почему-то смотрел в сторону.

- Добрый вечер, Елизавета, - позвал человек у стола. Голос у него был низкий, раскатистый и властный, так говорят люди, привыкшие к тому, что им подчиняются. - Я рад, что ты пришла. Меня зовут Константин Бельский.