- Здесь можно ночевать, - с явным облегчением сообщил Морозов. Он решительно осмотрел печь, заглянул в трубу. - Печь целая, дрова найдем.

- А ты хозяйственный, - с улыбкой заметила я.

- Кто-то же должен быть, - невозмутимо пожал плечами Алекс.

Дрова нашлись в сарае за домом, немного, но на ночь хватило бы. Пока Алекс занимался печью, я ходила по комнате и трогала вещи: полку, стол, рассохшийся подоконник. Ждала чего-то, но так и не дождалась.

Потом Алекс затопил печь, по комнате пошло тепло, и стало почти уютно. Мы доели остатки пирогов из узелка, и Морозов пристроился на лавке у стены, вытянув ноги, а я сидела у стола и смотрела на огарок свечи, который оплывал медленно и ровно.

- Спи, Лиз, - посоветовал Морозов. - Завтра рано вставать.

- Знаю.

- Тогда почему не спишь?

- Думаю.

- Слышу, - ухмыльнулся Алекс. - Думаешь громко.

Я хотела что-то ответить, но не успела: за окном что-то хрустнуло. Мы оба замерли. Потом еще раз, и еще, и я различила осторожные шаги по двору. Морозов уже стоял у двери, готовый отражать нападение неизвестного противника, вот только в дверь неожиданно постучали. Тихо, почти робко: три удара, пауза, еще два.

Мы переглянулись. Алекс шагнул к двери первым, но я опередила его, не знаю зачем, просто почувствовала, что мне надо открыть самой. На пороге стояла молодая послушница. Та самая, что впускала нас в приют утром, с круглым лицом и аккуратным платком, только теперь поверх рясы был накинут темный плащ, а глаза испуганно оглядывали помещение.

- Вы действительно Елизавета Воронцова? - шепотом спросила она, хотя и так прекрасно знала ответ.

- Да.

Она быстро огляделась, шагнула в сени, и я закрыла за ней дверь. При свете свечи она выглядела еще моложе, чем я ее запомнила, на вид ей было лет восемнадцать, не больше. Руки девушки сжимали что-то под плащом.

- Меня зовут сестра Клара, - сказала она. - Я не должна была приходить. Сестра Аграфена не знает. Если узнает, меня отошлют в дальний приют, это точно.

- Зачем пришли? - тихо спросил Морозов.

Она покосилась на него, потом снова на меня, вытащила из-под плаща что-то и протянула, осторожно, обеими руками, будто это было что-то не то очень хрупкое, не то крайне опасное.

Медальон на тонкой цепочке. Серебряный, потемневший от времени, с рельефным рисунком на крышке: две птицы, сложившие крылья, и что-то вроде короны над ними.

- Это было у вас на шее, когда вас привезли в приют, - сказала послушница. - Настоятельница Гертруда сняла его в первый же день. Сказала, что так надо. Что он может привлечь внимание ненужных людей. Хранила в своей шкатулке, под ключом. Когда она умерла, шкатулку должны были отдать в монастырскую казну, но я успела раньше. Я не знала тогда, правильно ли поступаю. Теперь думаю - правильно. Вы не спрашивайте только, откуда я все это узнала, просто поверьте...

Я смотрела на медальон у нее в ладонях. Брать его было страшно, непонятно почему. Просто страшно, и все. Но и не взять было боязно, вдруг это моя единственная возможность что-то узнать.

Украшение оказалось тяжелее, чем казалось на вид. Металл холодный, гладкий, цепочка тонкая, давно потемневшая. Я раскрыла крышку, внутри оказался крошечный портрет, не больше ногтя. Женщина со светлыми волосами, серьезным взглядом и чуть поднятым подбородком. С таким выражением лица, будто художник поймал ее в момент, когда она собиралась что-то сказать, но раздумала.

Горло перехватило.

- Это моя мать? - сдавленно спросила я.

- Я не знаю, - призналась сестра Клара. - Я не видела ваших родителей. Но медальон был с вами, это точно, значит, кто-то его вам надел.

- Почему Гертруда его прятала?

Послушница замялась.

- Она не говорила прямо. Но я однажды слышала, как она разговаривала с Ольгой, ну, с той, что живет у северной стены. Говорила, что пока девочка не знает, кто она, она в безопасности. Что некоторые вещи лучше не помнить.

- А что случилось с ее родителями? - будто невзначай поинтересовался Морозов. Голос ровный, нарочито безразличный. Я уже знала, что именно так он говорит, когда ответ для него важен.

Сестра Клара опустила взгляд.

- Я не все знаю, - сказала она. - Только то, что слышала. Это ведь случилось уже после того, как вы покинули приют... Гертруда говорила об этом один раз, и не со мной, а с другой сестрой, старше меня. Я случайно подслушала.

- Говорите, - тихо попросила я.

- Их нашли в лесу, - произнесла послушница медленно, будто вымучивая каждое слово. - На следующий день после той ночи. Оба мертвые. Но дознаватели сказали, что причина смерти непонятная, не болезнь, не смертельная рана, не дикий зверь. Просто умерли, и все, как будто что-то забрало у них жизнь разом. Расследование закрыли быстро, и никто потом об этом не говорил. Гертруда была уверена, что их убили. И что девочку искали тоже. Поэтому и медальон спрятала, чтобы не нашли по нему.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Я даже вдох сделать боялась, только смотрела на тлеющий огарок, затаив дыхание.

- Кто убил? - резко спросил Алекс.

- Этого она не знала. Или не говорила, - послушница встала. - Я больше ничего не знаю, честное слово. Мне надо идти, если хватятся до утренней молитвы, будет плохо.

Она накинула капюшон.

- Простите, что не отдала раньше. Я боялась. До сих пор боюсь, если честно. - Девушка помолчала. - Но это ваше. Значит, вам и решать, что дальше делать.

Я хотела ее поблагодарить, но слова почему-то не шли. Только кивнула. Она кивнула в ответ и скользнула в темноту за дверью.

Я стояла посреди комнаты с медальоном в руке. Алекс тоже не двигался, стоял у стены и молчал. Я снова открыла медальон. Женщина со светлыми волосами смотрела с крошечного портрета с тем же серьезным выражением.

Мама...

Я не помнила ее лица. Не помнила голоса. Не помнила рук, тех самых, что надели мне на шею этот медальон когда-то. И теперь уже никогда не вспомню, потому что вспоминать некого: родители умерли в лесу, в одну ночь, по причине, которую дознаватели не смогли или не захотели назвать.

Жизнь забрали разом. Что это вообще значит - жизнь забрали разом?

Я закрыла медальон, открыла, закрыла снова, и вдруг поняла, что руки дрожат. Не сильно, просто мелкая, противная дрожь, которую не унять, сколько ни сжимай пальцы. Я на всякий случай сжала, не помогло. Дрожь поднялась выше, добралась до плеч, и дышать стало как-то неудобно, будто грудная клетка вдруг стала на размер меньше.

Я не плачу. Я вообще почти не плачу, я из тех, кто стискивает зубы и идет дальше. Но здесь некуда было идти. Здесь был только старый дом, огарок свечи, остывающая печь и медальон с портретом женщины, которую я не помню.

- Лиз, - позвал Алекс.

- Все нормально, - с трудом выдавила я.

Голос звучал хрипло, как чужой. Я попыталась вдохнуть, вышло коряво, с каким-то всхлипом, которого я не планировала. Дрожь добралась до подбородка, и я сжала зубы, но это не помогало, потому что где-то внутри что-то уже сломалось и не собиралось чиниться просто потому, что я этого хотела.

Вся эта неделя: академия, портал, лес, старуха с клюкой, закрытые ворота приюта, заколоченные окна этого дома, - все это вдруг навалилось разом. И, кажется, эта ноша оказалась для меня слишком тяжелой.

Я села прямо на пол, у стены, потому что до лавки было далеко, а ноги почему-то перестали слушаться. Прижала медальон к груди и уставилась в темный угол.

- Их убили, - с горечью прошептала я. - Их убили, и я даже не знаю за что. Они прятались здесь, в этой деревне, они боялись чего-то, они отдали меня переночевать к соседке, и это, наверное, спасло мне жизнь, и они это знали, знали, что, может, не увидят меня больше, и все равно отдали, потому что так было нужно, и я не помню ни одной минуты с ними, ни одной, а они...

Голос сломался окончательно. Я замолчала, потому что продолжать было невозможно, в горле стоял такой ком, что я и дышала с трудом.