Голос звучит сурово, я бы даже сказала грозно. Оборачиваюсь – в дверях кабинета с надписью «генеральный директор» стоит высокий темноволосый мужчина в черном джемпере и джинсах. Приглашающим жестом показывает на вход. Оставляю куртку на диване рядом со стойкой администратора и следую за ним.

Мужчина закрывает дверь, проходит за стол, заваленный бумагами, выуживает из-под пачки листок и начинает его изучать. Про меня он как будто забыл. Можно ли мне сесть? Стоит ли? Может, это особая проверка? Я когда-то читала про стрессовые интервью, когда во время собеседования происходит что-то неожиданное. На соискателя могут резко накричать, задать неприличный вопрос или даже плеснуть водой.

– Почему вы хотите работать именно у нас? – мужчина прерывает мои размышления.

За время активных походов по собеседованиям я назвала столько причин, по которым мне нужна работа, что оптимальных вариантов у меня уже не осталось. Поэтому ляпаю то, что первым приходит в голову.

– Мне нужна новая кровать.

– Что? – запинается, удивленно моргает.

– И обои. И шкаф желательно заменить. – Меня несет без остановки. – Масло закончилось и сыр, я люблю бри, а его не везде продают. И оливки иногда хочется. А еще дочь в очередной раз выронила где-то варежки, ходит пока в старых, но вы же знаете этих детей…

– Не знаю. – Его голос становится серьезным. – У меня их пока нет.

– Извините, – зачем-то бубню я.

– Ну, это не ваша вина. – Он снова улыбается, и тонкая корка льда, которая начала между нами застывать, как будто подтаяла.

Усталость накатывает лавиной. Я даже не успеваю анализировать то, что говорю. Мне хочется поскорее домой, лечь на диван минут на двадцать, забыть все, что сегодня было, а заодно – причину, по которой мне понадобилось менять мебель. А потом обнять Катюшу и решить с ней, что дальше делать со школой и вообще…

– Так значит, говорите, кровать новая нужна. А куда же старая делась?

– Выбросила. – Пожимаю плечами.

– Такая плохая была? Что даже не продали.

– Ну, можно сказать, что продала. За самовывоз.

– Матрас еще ведь нужен?

– Да, и постельное.

Мы болтаем как давние приятели, и у меня складывается стойкое ощущение, что эта вакансия пролетает мимо. К тому же я вообще не уверена, что у них вакансия есть – слишком странно выглядит клиника, и собеседование, и вся ситуация в целом.

А раз так, то можно ни в чем себя не сдерживать.

– С кроватями вам не подскажу – я в городе новичок, тут мне самому помощь не помешает. Но к вам есть вопрос. – Он окидывает меня задумчивым взглядом, потирает подбородок. Лист, который он во время нашего разговора, опускается на стол. Замечаю, что это мое резюме.

Хм, значит, не все еще потеряно и шанс на работу у меня есть.

– Расскажите мне о самом сложном пациенте в вашей практике. Не с медицинской точки зрения, а с человеческой. О человеке, после которого вам хотелось уволиться или вы, возможно, испытали разочарование от работы. Кто это был и как он вас вывел из себя?

– Самый сложный пациент, – повторяю, чтобы выиграть пару секунд.

Олег смотрит пристально, почти не моргая. Вопрос повисает между нам, острый и неудобный. Сложные пациенты бывают почти на каждой смене. Затянулся прием на минуту – жди скандала в очереди. Срочно вызвал главврач во время приема – волна недовольства, потому что я «где-то шляюсь». Не выписываю справку без наличия ребенка – вал проклятий («ну, я же говорю вам, что он здоров, почему вы мне не верите?»). И практически ежедневно в коридоре бои между «я только спросителями» и «куда без очередителями».

Про кого бы ему рассказать?

Среди череды недовольных требователей всплывает лицо молодой мамы. Не истеричное и злое, а встревоженное, полное страха.

– Молодая женщина, тридцать один год. У первенца обнаружили патологию. Неприятную, но на сто процентов решаемую. Ребенку полгода, прогноз более чем оптимистичный. Расписала план лечения, выписала направления на расширенные анализы и обследования. Обсудили возможные варианты развития, а потом… – Я выдаю фразы четко, как заученную лекцию. Но внутри у меня буря. От воспоминаний по телу пробегает невольная дрожь. Прошло четыре с лишним года, но мне все еще сложно делиться ею и быть беспристрастной.

Я замолкаю.

Мой интервьюер снимает трубку городского телефона и отдает краткое указание: «Чай».

Он что-то печатает, и я продолжаю молчать. Может, зря я вообще вспомнила ту историю…

Тогда испортила себе репутацию – полшага оставалось до назначения заведующей отделением… Но после жалобы, которую мать маленького пациента накатала аж министру здравоохранения, ни о каком повышении речи не шло.

В кабинет заходит Светлана и ставит на стол одну чашку чая.

– Что это? – Мужчина поднимает левую бровь и смотрит на нее типичным «славянским взглядом», который сейчас так популярен в соцсетях.

– Олег Викторович, вы же просили чай… – растерянно бормочет та.

– Я помню. Но здесь одна чашка. Предлагаете нам по очереди из нее отпивать?

Она несколько раз моргает, потом охает, забирает посуду и выходит.

– И даже не спросила, черный или зеленый. А то, может, вы вообще травяной предпочитаете.

– Сейчас мне сойдет любой теплый напиток, только из общей чашки я пить пока не готова.

Напряжение, которое возникло из-за моего рассказа, чуть тает. Светлана возвращается с подносом, на нем теперь помимо чашек миниатюрный чайник и вазочка с конфетами. Она разливает чай, вопросительно смотрит на начальника, дожидается его утвердительного кивка и только потом выходит.

– Что было дальше? – Олег Викторович делает глоток и внимательно смотрит на меня.

– Мама ребенка выслушала меня, сказала, что подумает, забрала направления и записалась на следующий прием. К концу нашей встречи она выглядела более спокойной. Точнее, не такой встревоженной. Я была уверена, что смогла ее успокоить… Она пришла через неделю, одна, без ребенка. Это было странно, но в ее ситуации приемлемо. Это был промежуточный прием, мне нужно было посмотреть анализы, которые они уже сделали. Но у нее кроме маленькой сумочки ничего с собой не было. Она рассказала, что ездила к какой-то уважаемой старушке в соседний город. Та посмотрела на снимки, все результаты, которые были, на мои рекомендации и сказала, что это порча.

– Ого! – вырывается у Олега Викторовича.

– Да. Представляете? Эта бабушка убедила мать моего пациента в том, что лечиться в государственной клинике им нельзя, мол, только навредим. Вообще никакой медицины. И ни в коем случае не допустить операцию! Только травки и какие-то обереги.

– Которые может сделать только эта бабуся, – заканчивает за меня мысль. – И чем же все закончилось?

Моим нервным срывом. Психика не выдержала борьбы между врачебной тайной и нравственностью.

– Я нашла телефон бабушки ребенка и подключила ее. Отца у мальчика, к сожалению, не было, не стало до его рождения. Мать не была за ним замужем, но вписала в свидетельство. Я нашла родственников по личным каналам, объяснила ситуацию, что нельзя терять время и что я не настаиваю на операции, но провести дополнительные обследования нужно обязательно. Знаю, что у них в семье был большой скандал, но ребенка спасли.

– Значит, ему что-то угрожало?

– К сожалению, операция нужна была, причем срочная.

– Получается, вы спасли ему жизнь. – Он улыбается мягко, одними глазами.

– Спасла, но… – Я запинаюсь. – Матери ребенка этого было недостаточно. Она забросала жалобами все руководство от нашей поликлиники до министра здравоохранения. Ее очень возмутило то, что я посмела – это ее слова – привлечь к ее личной проблеме посторонних людей. Это она про бабушку и дедушку своего сына.

– Мда, дела… – Олег сжимает губы и задумчиво смотрит перед собой. – Поэтому вы с вашим стажем все еще рядовой педиатр. – Кивает на резюме.

Едва заметно пожимаю плечами. Моя мама, например, всю жизнь отработала медсестрой, и не хочет ничего менять. Может, должность «рядового» педиатра – единственный подходящий для меня вариант.