— Мне так с тобой хорошо. У меня ощущение, что ты моя родственная душа. — Хрипло рассмеялась, чувствуя горячий трепет в животе.

— Забыла, что сказала тебе миссис Гриффин? Родственных душ не бывает, есть просто те с кем хорошо и с кем плохо. — Процитировал он слова моей мамы, когда я гордо заявила, что считаю Карстена своей родственной душой, а мама, находясь в большом удивлении и шоке, что я выхожу замуж за человека с которым знакома всего лишь год, выпалила такую поэтическую фразу, с которой я была готова поспорить.

— Значит мне с тобою всегда хорошо.

Чувство приятной умиротворенности поселилось внутри, словно после обвязывающего выполненного долга, и я, прикрыв веки, сосредоточилась на воцарившей гармонии. На душе расцветала любовь: легкая, необычная, пропитанная нежностью и уютом. Рядом с Карстеном я всегда ощущала себя не так, как без него. С ним мой мир наполнялся искренней, светлой любовью.

— Я тебя люблю. — Услышала любимый голос, когда уже намеревалась окунуться в славный мир грез, затаившись в его ласковых объятиях.

— Я тебя тоже…

«Больше всех на свете» — хотела дополнить я, но промолчала, посчитав, что это будет выглядеть слишком по-детски.

Мелодичное пение пробудившихся птиц ласкал слух, заставляя проникнуться искренней душевностью к жаркой погоде и душному воздуху. Яркое солнце высоко стояло в небе и неприятно щипало за кожу, пока я миновала путь по проложенной дорожке из камней на заднем двору.

Шагала, и мысленно про себя молилась о том, чтобы, боже упаси, меня в моменте не огрел хороший солнечный удар. Потому что думать горячей головой уже не могла — все как в тумане в засушливой пустыне.

— …ну и вот. Ты меня слушаешь вообще? — недовольно ворчит из трубки подруга, и я, дергая плечом, поправляю прижатый к уху телефон, еле удерживая в руках тяжелый графин с ледяной водой и кружку.

— Да-да, говори… — бурчу под нос, на секунду теряя равновесие. В руках все загремело, и ноги запутались в самих себе, чуть не повалив меня на землю, пока я вовремя не успела обратно поймать баланс со всем этим грузом на руках. Плечи дрогнули и инстинктивно опустились вниз, выпустив телефон, который сразу же приземлился на газон с глухим звуком. — А-а! Черт, — с языка слетает еще минимум три оскорбительных прозвища посвященных самой себе.

Пока всеми усилиями пытаюсь дотянутся до телефона на полусогнутых ногах, стараясь не слишком сильно наклоняться вперед, и не слишком сильно прогибаться назад, слышу как из динамиков доносится невнятный ворчливый бубнеж Норы. Который то и дело долетает до меня яркими обрывками, по типу: «вот ты стерва!»; «а ты знаешь…» и «АЛЛО!!!».

— Я тут! Тут я! Телефон упал, — запыхавшись, лепечу я, выпрямившись и взглянув на тропинку, в голове примеряя сколько приблизительно еще шагов мне нужно совершить до беседки.

— Все хорошо? — сердито спрашивает она, но уже не с такой агрессией в голосе, с которой орала пару секунд назад.

— Да, продолжай.

И Нора снова что-то чрезмерно эмоционально и сумбурно начинает кричать мне о каких-то эмоциях и переживаниях, не пережитых чувствах, надеждах и непринятии реальности. Мое «да, продолжай» для нее как зеленый свет.

За все время нашего разговора она поэтапно собирала мой психологический портрет. Говорила о том, что я все еще живу надеждами на счастливое будущее с человеком, с которым построить это невозможно (нет, возможно, но только не в моем случае. Прощать предательство, пока что для меня еще считается сильным ударом ниже пояса).

Жмурясь от солнца, прищуривая глаза, шагаю дальше, и чувствую как примерзшие пальцы опасно начинают скользить по мокрому стеклу, намереваясь время от времени вот-вот соскользнуть, из-за чего прижимаю ледяную «грушу» к себе поплотнее, не боясь намочить футболку. Я смотрю по сторонам — в частности не забываю смотреть себе под ноги, — и мельком поглядываю на дом соседей, который было очень хорошо видно из под низенькой изгороди из туй. Оглядываю их чистый дворик, восстановившиеся кусты, которые выглядят хоть и не идеально, но получше чем в первые минуты после урагана. Едва приставая на носочки, пытаюсь заглянуть в панорамные окна, но только увидеть что-то все равно не получается и приходится обратно вернуться к себе.

Потенциальных соседей не было видно уже третий день подряд, что заставляло настораживаться с каждым часом все сильнее и сильнее, как в ожидании объявленого конца света. Напоминание самой себе, что целых три дня я прожила без встречи с Карстеном — восхищала, но и тем не менее беспокоила. Как тот же факт, что целых семьдесят два часа я пробыла с мыслями о нем.

— И что, ты серьезно отменишь свадьбу, Элизабет?

— Что? — на автомате переспрашиваю я, не до конца будь уверена в том, что услышала.

На это мгновение в глубине сердца притаилось какое-то дурное чувство. Решимость или бессилие. Точно понять это было тяжело.

— Ты серьезно отменишь свадьбу, Элизабет? — почти что по слогам отчеканил каждое слово женский голос, и я, вроде как, запнулась на начале какого-то странного слова, которое только что хотела сказать, но не смогла. А теперь и вовсе не смогу, потому что забыла напрочь все — вплоть до дня.

Число? Месяц? Год? Точно ли сегодня воскресенье? Точно ли мне двадцать пять, а не двадцать два? О какой свадьбе вообще может идти речь? О моей?! Невозможно…

Вздрогнув от ужаса, вовремя успев поставить на стол посуду, растерянно хлопаю глазами и стараюсь изо всех возможных сил собраться мыслями. Я не понимаю, как мы пришли к такому, ведь начинали разговор с самого простого — совместной поездки с Оливером к его родителям. А дальше… я практически ничего не помню...

На секунду показалось, что мир остановился. Сердце ушло куда-то в пятки, а картинка перед глазами побледнела. Мне кажется, я перестала ощущать силу собственного голоса, потому что никакие слова не лезли не то, что в голову — они даже не лезли в горло.

Я с трудом подняла трясущимися пальцами из под плеча телефон, прочувствовав то, как ярко ощущается холод моих рук на горячем металле, пробивая незначительной колкой болью. Но эта мелкая боль даже чем-то помогает отвлечься от дурных мыслей, которые разом оккупировали мой слабый мозг, дождавшись своего «звездного» часа.

— Не знаю, — подаю голос я, медленно опускаясь на дрожащих ногах на мягкий диван у невысокого столика. В голове параллельно бегут всевозможные ответы на данный вопрос, но никакие толком никак не походят на «правильный». Кажется, в этом вопросе вообще «правильного» варианта не существовало. — Все сложно. Понимаешь, Нор? Все очень сложно, — с глубокой обреченностью выдыхаю последние слова и опускаю голову вниз, чуть подальше оттаскивая от уха телефон. Почему-то подумала, что подруга будет орать, как не в себя.

— Ничего сложного в этой жизни нет. И в этой ситуации тоже. — Ее серьезный тон испугал своей резкостью. — Ты сама все усложняешь. И пора наконец определится, Элизабет, потому что…

Сама. Все. Усложняешь.

Но, почему?

Почему я? Почему не он? Ведь это он появился в моей жизни заново, превратив ее в какой-то ад; он заставил заново почувствовать то, что я думала уже давно было забыто; он решил, что я все еще принадлежу ему, а я? Что я? Я. просто согласилась с его мнением…

Я и так отрицала все возможное, что и вправду напрямую могло зависеть от меня. Не верила ни себе, ни своим чувствам, не смотря на сколько они были очевидными, ни чьим-то глупым словам или наблюдениям. Жила в своей иллюзии и наивно верила, что весь спектр моих резко возникших чувств к Карстену можно было обосновать тем, что мы просто слишком давно не виделись. И не обнимались. И не целовались.

— Элиз? Алло!

— Я тут, тут, — тихо отзываюсь в трубку, улавливая свое слабое эхо в телефоне еще несколько секунд.

Пальцы замерли над ободком стеклянного горлышка стакана, словно пронзившие моим тревожным подвешенным состоянием. Будто вот стою на обрыве и думаю: прыгнуть или остаться стоять. Вроде ничего не останавливает, но эта неизвестность, что будет дальше… Она пугает. Даже слишком.