Я смотрела в его потерянные, до ужаса удивленные глаза, наблюдая в них бешеную тревогу, за которой приходило все: осознание, сожаление, боль... Он понимал, что натворил.

Мы оба осознавали, что натворили.

— Как можно было додуматься до этого? Неужели, я давала какие-то намеки на это? — сквозь слезы пробормотала я.

Карстен молчал.

— Разве ты не понимаешь, что все сейчас могло быть иначе.

От чувства безысходности, хотелось кричать во все горло, выплеснуть все свои эмоции. Но вместо этого я лишь сжала кулаки, чувствуя, как холодный песок проникает между пальцами. Может он опять соврал? Но люди же не врут так искренни, как признаются в этом…

Мы мучили друг друга годами! Годами, которые могли бы стать основой для чего-то прекрасного… Я ненавидела его за то, что он не понимал меня, за его безразличие и эгоизм. Он тоже ненавидел меня — за мои упреки.

Я считала, что он настоящий урод. А кто он сейчас после такого?

– Я не привык жаловаться и говорить о своих проблемах, — недовольно прохрипел Карстен, уткнувшись лицом в песок, повторяя это так, как будто я не услышала его в первый раз.

– Вот в этом и есть твоя проблема, Карстен! — выпалила я. — Доверять нужно людям! Хотя бы своим вторым половинкам!

Я плакала горячими слезами и не могла смириться с тем, что мы могли бы быть счастливыми вместе, если бы только нашли в себе смелость просто поговорить друг с другом.

Это было так глупо.

— Я не хочу тебя больше видеть, Карстен…

Я встала, чувствуя, как гордость и боль смешиваются в одно целое.

— Мне обидно. А еще безумно больно от того, что ты разрушил нашу любовь вот так. Одной только мыслью, которая даже не подтвердилась на действиях, — произнесла я, и, не дождавшись ответа, развернулась, стремительно покидая это место.

Но вдруг его следующие слова меня остановили:

— Элизабет, признай, что тебе было плохо со мной.

Я застыла на месте.

В спину будто кинули нож.

— А ты знал, что я тебя любила? — резко обернувшись, встретила его сощуренный взгляд.

«И, возможно, до сих пор» — возникло в разговор мое больное сердце, которому слово не давали.

— Согласись, это было эгоистично. Ты думал о себе. О своих чувствах. Не о нас.

Словно в замедленной съемке, я наблюдала за тем, как мир вокруг меня продолжает вращаться, в то время как внутри меня все рушится.

Слезы катились по щекам, и я бежала прочь, пытаясь убежать не только от него, но и от этой горькой правды, которая так тяжело давила на мою грудь. Я бежала от реальности, от правды и от лжи, отказываясь ее принимать. Как можно принять то, что разрушает все, что ты когда-либо знала?

Правда освободит — это факт.

Но вначале она тебя уничтожит.

3 года назад

Дерьмо.

Черт побери, все пошло наперекосяк!

Новый проект обернулся сплошными убытками, высасывая из меня и деньги, и последние капли энергии. После трех суток без сна единственное, о чем я мечтал, — это лечь в кровать с любимой женщиной и уснуть на неделю.

Главное, чтобы лишь рядом с ней.

Остальное не так неважно.

Выйдя из машины, я с силой захлопнул дверцу, подняв голову к небу, словно надеясь увидеть окна своей квартиры. Но они находились намного выше всех моих человеческих возможностей.

Я сделал глубокий вдох, постарался медленно выдохнуть через нос, чтобы немного усмирить неугомонный рой мыслей в своей голове.

Взглянул на часы — уже восемь утра.

Вспомнил, что обещал Элизабет прийти вчера в шесть вечера, и от этого, признаться, хочется самому себе вмазать в челюсть.

Твою ж мать.

Ну я же обещал!

Я знал, что она изо всех сил пытается спасти наши отношения, вытянуть нас из той ямы, в которую мы угодили.

Из-за меня и моих бесконечных проблем.

Я не мог не замечать, как ее улыбка тускнела, а в голосе появлялась нотка отчаяния. Это было как нож в сердце — я не хотел быть причиной ее страданий.

Но я обещал ей, что все исправлю.

И я без сомнений это скоро сделаю.

— Черт, — пробормотал я себе под нос, стараясь как можно осторожнее вытащить ключ из замка. Понимал, что могу разбудить ее или, еще хуже, напугать.

И, к сожалению, именно это и произошло.

Я, все же, ее разбудил.

— Привет! — произнесла она с улыбкой, как будто все было так, как обычно.

И я безумно был благодарен ей за это.

Лохматая и явно не выспавшаяся, она пыталась подавить зевок. А улыбка… Ее улыбка пробила меня на дрожь.

Я был так счастлив от мысли, что она моя.

Только моя.

Какой же я везучий сукин сын!

Я смотрел на нее, а сердце с каждой секундой сжималось все сильнее, заметив я ее опухшие и красные глаза...Я надеялся, что это всего лишь следствие недосыпа, а не слёз, которые я так не хотел видеть на её лице. Особенно не хотел быть их причиной.

— Привет, — ответил я.

Даже на простую улыбку едва хватало сил.

Я притянул ее к себе, и тепло, разлившееся в груди, охватило все тело. Однако я сразу учуял мерзкий запах от себя табака, который был слишком резким, и не хотел, чтобы она чувствовала это. Поэтому быстро отстранился, отметив, что сперва нужно будет сходить в душ, перед тем как лезть заново обниматься.

— Ты говорил, что придешь в шесть вчера… Я ждала, — тихо прошептала она, глядя на меня своими огромными глазами.

Я помню! Черт возьми, как же я это помню!

— Не получилось. Извини, — буркнул я, покачивая головой, чтобы выбросить образ ее губ и расстроенных глаз из своей головы.

Я поспешил на кухню, надеясь утолить жажду и отвлечься.

Видеть боль в ее глазах — это было невыносимо. Это ощущение можно было сравнить с убийством.

На самом деле, скорее с самоубийством.

— Что-то случилось на работе?

— Да, небольшие проблемы.

И втягивать ее в эти проблемы я не собирался — на ее хрупких и идеальных плечах не должны лежать мои проблемы.

Для этого у меня есть свои.

— Подогреть ужин? Может приготовить что-то другое? Что ты хочешь? — продолжала она, а я таял и мысленно скулил, как бездомный уличный пес, в душе от того, сколько звучало в ее голосе заботы, которая лишь усугубляла мою вину.

Я вздохнул, пытаясь найти слова, чтобы объяснить, что на самом деле мне нужно. Но вместо этого просто молчал из-за глупого, необоснованного страха, что снова все могу испортить.

Идиот.

— Я могу сам. Иди ложись спать, — сказал я, краем глаза замечая, как с трудом она вообще передвигает ноги.

Значит, вчера весь день рисовала.

Я невольно усмехнулся, представляя в своей голове ее сосредоточенный взгляд, сканирующий бумагу, жестко поджатые губы и тонкие руки, грациозно парящие над красками и палитрой. Она напоминала фламинго, рисуя в своей любимой позе — с одной поднятой ногой. В растянутой футболке, доходящей до середины бедер, с разноцветными кляксами по краю, и с небрежным пучком или хвостом на голове — именно такой я любил ее и хотел больше всего.

Включив кофемашину, я замер, опираясь на кухонную столешницу.

Медленно вдыхая и выдыхая, пытался привести в чувство самого себя. Мне нужно было разбудить свой разум и немного встряхнуть сердце, чтобы оно наконец-то начало правильно регулировать мою любовь.

Кофе капал в чашку, наполняя стойким ароматом кухню.

Я вдохнул этот горький, знакомый запах и закрыл глаза, расслабив веки, позволяя себе на мгновение забыть о работе и о том напряжении, которое сжимало меня изнутри.

Ее глаза постоянно мелькали у меня в сознании, в которых я находил весь смысл своего существования… Возможно, она и не осознавала этого, или, может быть, ей вовсе не нужно было это понимать, но для меня она была единственной опорой и спасательным кругом, от которого я не хотел бы отрываться ни при каких обстоятельствах жизни.

Она была для меня как глоток свежего воздуха, необходимого для жизни.