— Ты можешь считать меня козлом, но, просто знай. Я любил тебя.

От шока сердце в груди замерло; глаза широко раскрылись, а дыхание оборвалось. Что он несет? Он. любил меня? Серьезно?! Именно сейчас он говорит мне о том, как он меня любил?..

Я не верю ему.

Я не могу больше ему верить.

— Когда любят не изменяют. — Как то слишком холодно отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. И так спокойно улыбаюсь, даже не чувствуя той самой предательской боли. Очень странно. — Пока, — пожимаю плечами и смотрю на него уже наготове держа руку на ручке дверцы. Но не выхожу.

— Пока, — говорит с привычным равнодушием и отрешенной маской на лице. Как будто бы и не было этих слов: «... я любил тебя».

А, что если я еще люблю тебя?

— Пока.

Обычное слово после которого все заканчивается или только начинается. В нашем случае — это что-то между.

Сколько раз мы говорили другу другу «пока»? Наверное, тысячи.

И сколько раз после него встречались? Порядком столько же.

Ее голубые глаза заглядывают прямо ко мне в душу, словно на прощание говорят: «удачи». Я не хочу ее отпускать, но ничего сделать кроме этого не могу. Смотрю ей вслед, слежу за каждым движением, и начинаю сомневаться в том, что, может быть, она тоже еще скучает по мне. Кажется она давно меня отпустила. А если и не отпустила, то просто смирилась и оставила в прошлом, продолжая жить.

Твою мать!

В приступе ярости бью по рулю, не чувствуя ничего, кроме раздражающего звона в ушах. Она уходит. Она, блять, просто уходит, и даже не оборачивается! А я смотрю. Не отвожу взгляда. Стопорюсь на ее задницу в этих обалденных голубых джинсах и думаю о том, как ее блять лапает этот урод. Как теперь он ее нежно касается, гладит, трахает и целует…

Сука, хочу ее.

Схватить, прижать к себе, утащить куда подальше, а после выбить всю дурь и эту напускную дерзость страстными, жесткими поцелуями. Чтобы она думала только обо мне, чтобы забыла своего мудака и каждую секунду шептала на ухо мое имя. Исключительно мое. Ничье больше.

Возможно, у меня только что была такая возможность. Просто взять и свалить в закат куда-нибудь, где нас никто бы не достал, а мы смогли бы попробовать что-то сначала. Если бы она только об этом сказала, я бы серьезно сделал так. Меня бы ничто не остановило.

Но она промолчала. А я не мог снова повторить свою ошибку.

Такая счастливая тащится в руках со своей огромной сумкой, с улыбкой до ушей. Давно не видел, чтобы она так улыбалась при мне. По-любому набрала столько всего, что сама же себя в этом упрекала, но все равно побоялась что-то да и забыть. Твою мать, я так обрадовался, когда заметил ее на улице. Судьба мне кричала о том, что, да мальчик, ты не зря решил поехать мимо ее дома! Не зря!

И я снова, при виде ее, поверил в эти чертовы невидимые нити судьбы и Божьи силы. Возможно, это все также и остается чушью.

Я пялюсь на нее, провожаю взглядом, улыбаюсь до того момента, пока на горизонте не появляется этот самый Оливер. Настроение моментально ухудшается, но для стояка это не проблема. Сам не чувствую, как пальцы, сложенные на руле, машинально напряглись, послав в мозг сигнал о какой-то противной физической боли.

Прищурившись, испепеляю взглядом руку парня, которая уже легла на тонкую талию моей жены. Моей, блять, жены. Бывшая, нынешняя или будущая. Это не убирает того факта, что она моя.

Он тянется своими губами к ее, и от этого меня так перекосило от злости, что аж свело челюсть. Кровь бурлила, шипела, и мне казалось, я готов уже выскочить из машины и сделать хоть какую-нибудь херню, например, сальто назад или вперед, лишь бы прервать их этот «романтичный» момент.

Но, на мое удивление, Элизабет сама уворачивается, подставляя только щеку. От этого мне лично даже становится спокойнее.

Я выдыхаю. Интересно, из-за меня не позволила себя поцеловать? Хотя, должна же была сделать наоборот…

Парень прижимает ее к себе, забирая из рук наверняка тяжелую сумку, и вот неожиданно замечает меня. Ха, думает я отведу взгляд? Думает, что мне может стать как-то «неловко» или я побоюсь их «стеснять»? Нихрена. Я продолжаю дальше пилить его рожу не самым лучшим взглядом, который обычно говорит сам за себя.

Отморозок хмурится, что-то ворчит под нос, потом опускает глаза на девушку. Опять что-то говорит, похоже предъявляет. А затем, подняв голову обратно, снова посмотрел в мою сторону, с прищуром став рассматривать меня через лобовое стекло. Я киваю ему в знак приветствия, и он, нехотя, но повторяет то же самое. Становится смешно.

Оливер отворачивается и быстро направляется в сторону открытой двери. Заходит следом за Элизабет, но она каким-то чудом уворачивается, еще раз выглядывает из-за двери и зачем-то смотрит на меня, после резко прячась, как будто бы это ничего не значит. Возможно, это так и есть.

Она исчезает, как ни в чем не бывало. А я чувствую как на душе становится и тоскливо, и горячо, и холодно одновременно. Смешанные чувства. Я в последнее время, сам не знаю, что конкретно испытываю. И не знаю, что должен испытывать.

Плевать. Знаю только, что сейчас, какого-то хрена, злюсь и мне нужно расслабиться.

Завожу машину, поглядываю на мелькающую стрелку у заканчивающегося бензина и тихо выкидываю в сторону парочку смачных ругательств. Дьявол, ну какого хрена именно сейчас?! Тогда, когда мне необходимо еще минимум часа три личной консультации со скоростью и опасностью — она хоть и пугает и на каждом шагу говорит о том, что ты скоро умрешь, но очень уж, неплохо работает в борьбе с надоедливыми мыслями.

С нежеланием припарковав автомобиль у ворот, не спешу выходить, а дальше продолжаю прокручивать в голове сцену, в которой, только что стал участником. Возвращаться домой желания нет. Там ничего не меняется исключительно времени.

Замкнутый круг, в котором и проходит вся твоя жизнь.

Потираю ладонями баранку руля, запускаю пальцы в волосы, складывая локти на руле — не знаю куда деть руки, ощущение, что они лишние, блять. У меня или у Оливера. Сука. Как он только ее трогал, как только смотрел… У этого парня явно были лишние руки и глаза. По-хорошему, нужно было бы напомнить парнишке, что в один момент кости имеют свойство ломаться. Но только кто я такой, чтобы об этом предъявлять?

Я никто. В ее жизни и для нее самой я больше не авторитет.

Еще пару минут назад, она так тепло смотрела на поющих в машине счастливую семейку, и я заметил как в ее глазах, как будто проблеснули слезы. Слезы отчаяния чтоли, что у нее не так. И я чувствовал себя виноватым перед ней. Знал, что у нас тоже все могло быть так. Знал! Но какое к этому отношение «мы» имеем теперь? Я не знаю, что в моменте на меня нашло, что вдруг я захотел убить нас двоих. Даже сам все еще не до конца понимаю, как это произошло. Просто в моменте накрыло так, что все ручники контроля автономно поотключались. Она боялась. Но не орала, не кричала, не закатывала истерики — смотрела в глаза и мысленно говорила о том, что ей страшно. Страшно со мной. Вот это сподвигло быстро. Она, черт, даже ничего не помнит. Ни этого идиотского названия, что придумала сама, и наши воспоминания ее только утруждают. А я это название вместе с ее голосом слушал в своей голове на повторе по восемьдесят часов, каждую ночь и утро, и этот гребанный отель выкупил только с целью оставить ее след таким образом где-нибудь в своей чертовой жизни. К чему только это все? Сам не понимаю.

В салоне все еще витает запах стойких сладких духов, которых я вдыхаю без передышки, пытаясь, кажется, задохнуться насовсем. Карамель, ваниль, шоколад, корица — все подряд. Боже, как же она обожает пшикаться всем этим… А как любит крутится у зеркала, нанося макияж… Я вспоминаю эти моменты, как специально, чтобы загубить себя еще сильнее. Как будто бы одной дозы серотонина мне мало и нужно еще.