— Что, прям все-все отрицательно? Ничего не получается? — тихо бормочет на ухо Карстен, успокаивающе целуя меня в макушку, от чего невольно вздрагивает сердце.

— Все. Это последние два теста, остальные пятнадцать я выбросила, — поднимаю взгляд на него и поджимаю губы, чтобы они не дрожали.

Моя задержка и всевозможные «симптомы» оказались ложными.

— Не волнуйся, — нежно целует меня в щеку, заправляя за ухо вздыбившиеся волосы, — у нас все с тобой только впереди.

Я все еще шмыгаю носом, не сопротивляясь, когда Карстен хватает меня за щеки и целует в губы три раза. Это помогает мне еще шире улыбнуться и почувствовать себя не настолько безнадежной и несчастной, ведь напоминание о том, что пока рядом со мной находится такой мужчина я буду самой счастливой в этой Вселенной.

Если не во Вселенной, то на Земле точно.

— Ты уже улыбаешься, — подмечает мой муж и снова целует, только на этот раз в щеку. — Это отличный знак.

Я начинаю смеяться и невольно задумываться о том, каким бы же Карстен был отцом для наших детей. Конечно самым лучшим! Он был бы тем самым папой, который не успевает на школьное выступление из-за своих срочных собраний на работе и пробок на дорогах, но все равно придет, пробежит, даже под конец. Тот самый «безумный» папа, который поддержит любую крышесносную задумку, и согласится пообедать мороженым и сходить в кино за плохое поведение.

— Как ты думаешь, мы точно готовы? Может это какой-то плохой знак? — неуверенно спрашиваю я, нервно одергивая рукава теплого свитера так, чтобы спрятать в нем холодные пальцы.

Меня снова начинает одолевать этот порыв плохих мыслей.

— Любимая, ты слишком нетерпелива. — Карстен усмехается, запрокидывая голову вверх, чтобы испустить пару громких смешков. — Всему свое время. И наше время настанет. А сейчас, значит мы должны сосредоточиться на другом — на друг друге например, на состояние семьи, карьеры. Сейчас наш жизненный путь просто немного про другое, — добавляет он, и пристально смотрит мне в глаза. — Я еще успею осчастливить тебя, и себя, как минимум три раза — и это не обговаривается, дорогая!

Он тянется ко мне за парочкой поцелуев, и я не могу отказать ему в этом, быстро чмокнув его в губы.

— А ты сам готов? — спрашиваю я, и резко замолкаю, нервно поджимая губы.

Все внутри сжимается, в ожидание заключительного ответа. Этот вопрос является ключевым. Не просто факт, не просто встречный вопрос или забавная шутка — в этом вопросе заложено многое, например, банальная ответственность, готовность к резкому взрослению и осмысление много непонятных вещей сразу.

— Если ты готова — значит, я готов тоже. — Уверенно откликается он, и я понимаю, что, черт, конечно это очень мило, но и также неправильно:

— Так… нельзя, Карстен. Тут у каждого должно быть свое здравое осмысление. И уверенность в том, что он справится, что он готов возлагать на себя такую ответственность!

Я отстраняюсь от Карстена, упирая ладони ему в плечи, создаю давление, чтобы между нами создалось какое-то пространство. Захотелось серьезности и четкости, взамен на шутки и хорошее настроение. Мы должны вдвоем понимать об ответственности, которая упадет на наши плечи, если мы хотим стать родителями.

Карстен шумно вздыхает, насильственно притягивает меня к себе, хотя я толкаюсь и пытаюсь выкарабкиваться из его рук, потому что хотела целиком наблюдать за языком его тела, и, потому что мне уже становилось немного душно.

— Я уверен в себе настолько, на сколько ты себе даже не можешь представить. Ты не уверена во мне? — спрашивает спустя некоторое молчание он, и я тут же мотаю головой, показывая, что несогласна с его словами.

И это так на самом деле. Я не не уверена в нем, я просто не уверена в себе…

— Я боюсь стать ужасной матерью. Вдруг, я вообще не смогу полюбить своих детей…

Эти мысли очень сильно ломали меня изнутри.

Начитавшись несколько десятков статьей о том, как мамочки, понарожав детей, так и не смогли никак их полюбить и почувствовать тот самый отклик материнского сердца, просто жили будто со «знакомыми», я готовила и себя к самому худшему.

— Ты ею никогда не станешь, не думай об этом, Элизабет. И как ты сможешь не полюбить их? Ты не такая. Ты умеешь любить — а это главное качество для того, чтобы стать замечательной матерью. Я в тебя верю.

На глаза наворачиваются слезы. В горле снова появляется этот надоедливый ком, и я чувствую как глаза снова начинает противно щипать.

Сердце то прыгает от радости, то воет где-то в углу, не принимая все эти слова на свой счет. И я до сих пор не понимаю, что в итоге ощущаю — радость или страх, неуверенность и отсутствие вообще каких либо эмоций и чувств. Он настолько сильно верит в меня, насколько не верю в саму себя я.

— Карстен, — прошептала я, поелозив на диване. В голове созрел новый вопрос, от которого, честно у меня, перехватывало дыхание. И накатывал новый ком. Сегодня официально день для того, чтобы нареветься вдоволь на все пару месяцев вперед!

– М, — спокойно отозвался он и обхватил ладонями мои щеки, нежно погладив припухшую кожу под глазами.

– А как ты хочешь назвать… наших детей? — немного неуверенно спросила я, приподнимая ресницы и заглядывая ему в глаза, в поисках каких-то ответов.

Раньше мы этот вопрос еще не обсуждали. И он, почему-то сейчас очень сильно тронул меня так, как не смог бы, например, пару месяцев назад.

— Ох…

Между нами притаилась интригующая пауза, позволяющая невидимо друг с другом «поболтать» взглядами. Это был наш самый любимый тип разговор — именно через глаза.

Карстен хитро улыбается мне, а я сдержанно ему, томясь в догадках и сплошных неизвестных именах.

— Мне нравится имя Симон. — С такой теплотой в голосе выходит из его уст на вид простое имя, что я невольно начинаю улыбаться, дав волю своей безудержной фантазии. Сидела, прижавшись к нему всем телом, слушая стук своего сердца совместно с ним, и представляла, как же мило и органично Карстен будет выглядеть с маленьким комочком «огромной любви и радости» — нашим сыном — на руках, и как будет ласково напевать ему колыбельную по вечерам, укрывая в своих объятиях от всех страхов в этом большом, неизведанном еще для него мире.

У нас все получится. Обязательно.

— А если будет девочка?

Карстен задумчиво промычал спустя некоторое безмолвное время, кажется очень тщательно обдумывая этот вопрос. А я уже думала, и видела, с какими глубокими, сказочными карими глазками будет наша девочка, потому что была в точности уверена, что внешностью она пойдет в своего отца.

— Назовем Элизабет. В честь тебя. Будет еще одна девочка с моим любимым именем и моей фамилией.

— Карстен, это глупо, — возмущенно вздохнула, демонстративно насупившись, подняла смеющийся взгляд. Даже и злиться не могу. Да и не за что, из-за такой глупости. — Как это будет выглядеть со стороны? У родителей не хватило фантазии? — Его ямочки на щеках становятся более выраженными, после моих слов, призывая и меня улыбнуться также широко.

Мне кажется, что это какое-то проклятье. Я обожаю его кажется каждой клеточкой тела. Может я какая-то сумасшедшая? Не могут же так люди любить — это безумство…

— Ну и что? Главное, что мы счастливы.

— А сейчас мы с тобой счастливы?

— Очень.

Мы счастливы. Очень.

Отодвигаю выдвижной ящик в столе, выискивая свою акварель среди различного хлама. Бумажки, ножницы, ручки, карандаши, какие-то тетради, блокноты… и больше ничего.

— Черт тебя побрал! — Я резко задвигаю ящик обратно, отскакивая от стола, и замираю, когда громкий хлопок деревяшек оглушает меня на пару секунд. В ушах начинает звенеть то ли закипевшая ярость, то ли мои раздраженные нервы, болтающиеся на тонких прутиках.

Уперев руки в бока и чуть ли не до боли впившись в кожу ногтями, я пристально и очень тщательно приступаю оглядывать свою небольшую комнату в квартире, в которой на протяжении двух с половиной часов продолжал творится дикий хаос из вещей. Глаза неугомонно бегают от одного угла к другому, словно видят сквозь мебель и анализируют все содержимое. Мне даже элементарно некуда куда-то ступить, потому что весь пол усыпан холстами, тюбиками и баночками с краской.