На огромной двуспальной кровати разбросаны разные кисточки, маркеры и еще очень много незначительной ерунды для рисования, на шторах висят зажимы, на стенах, в разных углах расклеены остатки от малярного, уже использованного, скотча. Глядя на все это появляется ощущение, что меня пару часов назад пытались ограбить.
Когда в доме творится подобный беспорядок, который многие называют «творческим», психологи говорят, что это связано с тем, что этот беспорядок происходит у их хозяев в голове. Возможно, они правы. И я им отчасти даже верю. Но не в этом случае.
Мое «оправдание» такого беспорядка: внезапное вмешательство посторонних во время моей работы. Оливеру приспичило рваться к родителям именно в первую половину дня. Именно тогда, когда я только настроилась закончить работу для заказчика, которую теперь, с огромным текстом извинений и просьбами понимания, пришлось отложить на еще неограниченный срок!!
Собираю в стопку свои старые работы, чтобы они не мешались мне под ногами и складываю их в папку отправляя на подоконник — единственное свободное место. Затем собираю парочку черных гелиевых и шариковых ручек, складываю в сумку цветную бумагу и еще один рабочий скетчбук для набросков. Моя сумка уже трещит по швам, но я настырно продолжаю запихивать в нее все самое нужное. «На всякий случай» — успокаиваю себя, складывая что-то новое и новое, но от этого легче все равно как-то не становится. Ощущение, что что-то точно забуду, как только выйду за порог.
Нависая над ничтожным выключенным телефоном, выжидающе гипнотизирую время на экране, в ожидание ответного звонка. Оливер не берет трубки, хотя я уверена, что это он засунул все мои карандаши и акварель туда, где им быть неположено! Бесит.
Я поднимаюсь с кровати, когда на второй безответной минуте понимаю, что никакого ответа не будет, и подхожу к вытянутому комоду у стены, одним агрессивным рывком отодвигая третий по счету ящик, два первых которого уже были прочищены в самом начале неудавшегося захода. Чувствую как в висках уже настойчиво начинает пульсировать нехорошая ярость, которая стремительно поджигает фитиль бомбы, спрятанной внутри под несколькими медными замками.
Никогда не любила, когда трогали мои вещи.
Но, когда обстоятельства привели к тому, что мы с Оливером съехались — пришлось привыкать. Он не видел в этом ничего страшного, а я едва пыталась его не убить. Скрепя зубами и трясясь от злости — я терпела. Пыталась по крайней мере. Хотя для меня самой такое поведение было чуждо. Оно стало личным открытием: раньше не знала, что умею злится так сильно из-за «пустяков». Просто… не было такого у меня еще, судя по прошлому опыту.
Перебирая старые толстые папки с работами, с огромной последней надеждой, вынимаю из ящика все содержимое, особо не тратя минуты драгоценного времени на анализ своих старых работ. Достаю завалявшиеся гравировки для натюрмортов и использованные листы под палитру, которые давно стоило бы выбросить в урну. Перекладываю еще одну, предпоследнюю, стопку работ на кровать и перевожу взгляд обратно, замечая на дне ящика, под маленькими грязными листками с набросками людей какие-то картинки. Что-то похожее на фотографии. Не понятно. Обычно, сюда кроме как бумажек и ненужного мусора я ничего не бросаю.
Вытягиваю руку вперед, осторожно смахивая в сторону все маленькие обрезки бумаги. Сердце пропускает удар, или два, а может три, пять, шесть, перед тем как глаз цепляется за изображение... Это напоминание из прошлого… или, как говорится, «привет»?..
Чуть помедлив, растерявшись, я моргнула еще порядком шесть раз, смахнув все на то, что мне это чудится. Но кажется, что нет — все слишком выглядит правдоподобно.
Я осторожно взяла в руки две тонкие полоски фотографий из фото будки и, задержав дыхание, поднесла их к лицу. И вдруг поняла, что весь мир снова начал меняться, оборачиваясь для меня омутом сплошных воспоминаний... Самых старых и теплых, любимых и ненавистных одновременно. Я не верила в то, что видела и мой мозг тоже относился ко всему этому скептически. И как бы я не пыталась это оправдать — ничего не получалось. С фотографии на меня все также продолжали смотреть две пары искрящихся глаз: мои и мужчины, которого я когда-то там давненько любила. Казалось, это «давненько» было только что вчера.
В этот же миг, повалившись назад на кровать, я внезапно перестала ощущать ног. Но сейчас даже не испугалась этого — это показалось мелочью, по сравнению с тем, что происходило у меня внутри. Неестественное тепло, исходящее от обычного листка, начинает сильно жечь кожу. Пальцы рук словно пронзает настоящим огнем, а ладони мгновенно наливаются кровью, начиная пульсировать. Я отрываю взгляд от своего напечатанного лица и поднимаю глаза на пустую стену перед собой, концентрируя все внимание на ощущениях. Эта фотография незаметно повернула время вспять. Туда, куда совать носы вообще не стоило. Туда, где абсолютно все было по-другому: намного проще и легче. Одним словом — лучше. Намного лучше чем…
Снова отпускаю взгляд на руку, замечая то, как пальцы нервно подрагивают в воздухе.
Не мы это. Фотошоп, ошибка, случайность или вообще может быть мерещится. Но это точно не похоже на правду. И это точно не похоже на нас. Не похоже, что это могли быть когда-то мы… Я не верю...Я в принципе теперь ни во что не верю.
Мне приходится заставить себя еще раз посмотреть на свою ладонь, и я, уже с большим энтузиазмом, повторяю этот процесс «воспоминания», приступая заново изучать знакомые до дрожи черты лица.
Первый кадр — из четырех — выходит немного нелепым, наполненным растерянностью и, словно не пониманием всего происходящего в округе. Я хохочу во весь рот после того, как с трудом затащив своего огромного мужа в маленькую фото будку, едва поместилась рядом с ним, усевшись на его коленях. А он, с таким невозмутимым, своим привычным хмурым видом пилит меня. И в глазах его не то, чтобы злоба и ненависть, в них что-то такое странное, необычное… может, любовь?
На второй раз я успеваю заставить повернуть его голову прямо в сторону маленькой камеры напротив и улыбнуться. Фото-робот запечатлил именно тот момент, когда я тыкала пальцем в его. Поэтому, эту фотографию наверное тоже стоило бы считать как неудавшаяся. Но я считаю, что нет. Карстен очень мило улыбается, демонстрируя свою правую ямочку на щеке, смотрит своими черными глазами на меня, так влюбленно. А я даже не замечаю этого, упорно заставляю его смотреть вперед, все еще хохоча. Мне сейчас, даже на мгновение, начинает казаться, что я слышу наши голоса. Которые на самом деле лишь искажаются под силой бурной фантазии и плохой памяти, а на самом деле в квартире стоит глухая тишина.
Третий и четвертый кадр — по его словам — были самые-самые лучшие. На них мы целовались. Забвенно и мечтательно, чувствуя каждую уловимую эмоцию друг друга, ловя каждый вздох и тихий стон. Это было превосходно. Все также, как и. сейчас. Волшебно. Необычно. Как первый раз, только без чувств. Обычный поцелуй, больше не наполненный главным — любовью.
Наверное, это грустно, но я его больше не целую. И не поцелую.
Никогда.
Я закрываю глаза и зачем-то прикладываю свободную руку к животу, неожиданно почувствовав какое-то жжение. Наверное, это догорали последние бабочки. Смотрю на электронные часы и в ужасе подскакиваю с кровати, разбрасывая в разные стороны ногами все вещи.
Я опаздываю, твою мать!
Целых полтора часа пролежала в обнимку с ничего незначащими бумажками, вспоминая все то, что с таким трудом забывала три года! Кто я, если сама себе не вредитель.
На ходу быстро сгребаю все кисточки в одну кучу и связываю их своей резинкой для волос, чтобы они не рассыпались в сумочке куда попало. Сворачиваю в тубус несколько плотных листов, закидываю в шоппер еще карандаши и четыре тюбика с гуашью. Затем бегу к открытому комоду и резко отодвигаю четвертый ящик, мгновенно подмечая в углу свою пропажу. Черт, а могла бы все сделать гораздо быстрее, если бы сразу додумалась от простого идти к сложному. А не наоборот.
