Столовой оказалась комната напротив гостиной. Стол уже был накрыт, и барон, усадив свою супругу, взялся нас рассаживать лично. Мне досталось место между Юлией и профессором. Напротив нас расположились капитан и директор депо. Места в торцах стола заняли барон и баронесса.

Вот тут уже появилась прислуга: женщина лет сорока пяти и молодой парень, чем‑то на неё похожий, — вероятно, сын. Женщина разлила всем из супника что‑то похожее на окрошку, парень же отвечал за напитки. Все мужчины за столом, кроме меня, предпочли водку; я же, решив сохранить трезвый рассудок, попросил сухого белого вина, присоединившись таким образом к женщинам. Таким поступком даже заработал одобрительный взгляд старшей баронессы.

Местный вариант окрошки немного отличался от привычного мне обилием редьки и наличием двух видов мяса: похоже, куриного белого и отварной говядины. Но, слава богу, всё это было замешано на обычном хлебном квасе. Выпили за гостеприимный дом, за его хозяев. После третьего тоста женщина убрала со стола окрошку, и гостям предложили запечённые колбаски с картофельным пюре и тушёной капустой. Немцы же. Впрочем, приготовлено всё было изумительно, и даже перца повар не пожалел: что колбаски, что капуста были довольно острыми. Я ещё раз порадовался, что не стал пить водку. Особенно глядя на покрасневшее лицо капитана и малиновое лицо барона, который ещё и постоянно вытирался платком и громко, с удовольствием выдыхал.

За столом беседовали в основном местные, лишь изредка обращаясь ко мне с банальными вопросами о быте. Юная баронесса за столом вела себя подчёркнуто вежливо и в общей беседе участвовала не больше моего, периодически отвечая на вопросы, адресованные конкретно ей. Про наш разговор в Морском собрании никто пока что и не упоминал — видимо, всему своё время.

Наконец все доели второе, с которым я бы справился быстрее всех, но, отслеживая ситуацию за столом, смог притормозить. Еда в этом мире действительно особенная: чувствуется вкус продуктов, мясо — мясное, а картофель — не галимый крахмал. Правда, специй и соли, на мой вкус, маловато. Возможно, из‑за этого и вкус лучше стал ощущаться: я ведь тут уже почти месяц сижу на местных продуктах, лишь изредка разбавляя их своими полуфабрикатами. Между супругами Герц, похоже, прошёл какой‑то обмен информацией на ментальном уровне, и барон предложил пройти мужчинам в кабинет для обсуждения кое‑какой шахматной задачи.

В кабинет барона на первом этаже нас проводила молодая баронесса, а сам барон остался в столовой, чтобы помочь супруге.

Кабинет барона находился дальше по коридору, сразу за гостиной. И это был кабинет настоящего барона. Здесь была библиотека, огромный рабочий стол, каминная зона с щитом и мечами на камине. Из кабинета на крытую веранду выходило «французское окно» масштабом побольше моего; да и, кроме него, в кабинете имелись два больших окна. Два шкафа было отдано под всякие экспонаты и диковинки с сувенирами. Диван и два кресла у камина были расставлены вокруг небольшого столика с шахматной доской, с которой были убраны все фигуры, кроме белых пешек с королём и чёрного слона с королём.

— Ну что, господа, приступим к партии! — с порога своего кабинета провозгласил вошедший барон.

22 июня, воскресенье, продолжение.

— Скажите, господа, кто не пробовал играть эту партию? — хитро подмигнул барон всей компании.

— Ну, Вольф, ты же прекрасно знаешь, что до сего дня я был не в курсе ваших изысканий, — развёл руками профессор.

— К сожалению, у меня на маяке нет такого оборудования пока. Так что я тоже пас. Но! Если бы шахматы были, то, конечно же, попробовал бы. Любопытно же, — отчитался я.

— Странно. Ведь вы эту волну и подняли, насколько я помню. Я думал, вы завзятый шахматист, Вадим Дмитриевич? — удивился директор депо.

— Нисколько. Играть могу, но не фанат. Просто высказал предположение, зная примерные силы фигур на том и этом поле.

— Хм. Почему же линейный парусник не стал у вас ферзём, а только лишь слоном? — спросил меня капитан.

— Потому что ферзь ещё не появился на том игровом поле, — просто ответил я ему.

— Вот как. И каков же будет этот ферзь, по-вашему?

Я прикинул, что если сейчас опишу им броненосные корабли конца девятнадцатого века на Земле, то не сильно раскрою свою легенду. В конце концов, пароходы у них уже есть, и орудия уже нарезные, и заряжаются с казённой части.

— Для ферзя ещё движитель не построен нужной мощности. Но когда он будет создан, то ферзь оденется в стальной броневой пояс, откажется от паруса совсем и вооружится мощными орудиями в поворотных бронированных башнях. И время их появления уже не за горами, — охотно расписал я перспективы флота.

— Однако… Ну вы и фантазёр, Вадим Дмитриевич, — Залесский вроде как и подколол меня, но сам серьёзно задумался.

— А я вам что говорил, Лев Александрович! — тут же влез директор депо. — Не с таким размахом, правда, как Вадим Дмитриевич. Я в основном про двигатели говорил.

— Которых ещё и близко нет! — тут же ответил ему капитан.

— У нас нет, — согласился Михаил Михайлович. — А что сейчас думают те, за морем, нам неизвестно.

— Поверьте, дорогой мой МихМих, в империи есть кому заниматься таким вот неизвестным, — капитан по-дружески похлопал директора по плечу и подмигнул.

Похоже, капитан и директор давно знакомы и довольно близко, раз капитан так свободно обращается к Рубцову по прозвищу «МихМих».

Барон, видя, что дело к розыгрышу шахматной партии никак не двигается, взял дело в свои руки и просто усадил за доску капитана против профессора, пояснив, что это самые сильные игроки из собравшихся. Залесский упрямо бился белыми слоном и королём, чаще проигрывая. Из шести сыгранных партий он выиграл всего две и был этим горд, потому как профессор играл виртуозно: со стороны казалось, что он даже не задумывается над ходами своих фигур.

После шестой партии, выигранной капитаном, барон скомандовал всем выходить на веранду, где нас ждал столик с закусками и бутылки с напитками, среди которых своим внешним рабоче‑крестьянским видом выделялась «решетовка». Но начали гости именно с неё. Я же остался верен своему выбору и пил только сухое белое вино, чтобы опять не выронить парашют.

Разговоры снова вернулись к техническому прогрессу на флоте и вообще в империи. В беседе я услышал подтверждение своей догадки о зарядке чёрных цилиндров в храме. Где‑то каким‑то образом, благодаря специальным сплавам, из которых изготовлены шпиль, контршпиль и вся обвязка в храме в виде цепей и напольных символов, энергия эфира и ментальное поле жителей объединялись и заполняли чёрные цилиндры энергией, которую затем можно было использовать для освещения и обогрева. Вот только секрет сплава был утерян ещё во времена потопа, и нынешние храмы оснащались шпилями и обвязкой, выплавленными из раскопанных археологами старых зданий. Сотни учёных империй в данный момент пытаются разрешить загадку и изготовить сплав с нуля, что позволило бы существенно нарастить количество храмов‑зарядных станций. В результате этих поисков в империи сильно продвинулась химия металлов и их сплавов.

Для меня всё звучало как какая‑то дикая смесь магии и науки. При этом нигде в беседе не промелькнуло упоминание электричества или гальваники, что для меня было вообще странным, так как я запитывал все свои электроприборы от чёрных цилиндров, не задумываясь о природе самих цилиндров. Похоже, тут наука зациклилась на этом самом эфире, пытаясь объяснить им всё. Не может же здесь не быть электричества: в этом мире такие же физические законы, моя электротехника работает-то свободно. Да и местные эфирные технологии вполне работали у меня на Земле — я от них даже сварочный аппарат питал. Но и у нас на Земле не знают о таком понятии, как эфир, по крайней мере в местной его интерпретации. Есть мне над чем подумать хорошенько.

Следя за этой интересной беседой, я не заметил, как к нам на веранде присоединилась молодая баронесса, и, когда дело коснулось археологических изысканий, вступила в беседу, заставив всю компанию, кроме и так на неё смотрящего профессора, оглянуться.