После поезда, на котором он приехал на север, Гарри взял такси от вокзала в Лос-Анджелесе. Все мы в «Брэме» — и семья, и наша большая семья, которой был персонал, — собрались под портиком встречать его. Когда он вышел из такси с вещмешком, он являл собой такую картину, что все мы на мгновение онемели, поражённые его преображением. На нём был тёмно-синий мундир с высоким воротом, красным кантом и латунными пуговицами, небесно-голубые брюки с красной полосой по каждой штанине и до зеркального блеска начищенные чёрные ботинки. Его белая казарменная фуражка с тёмно-синим козырьком была украшена латунной кокардой, и хотя лицо под ней было, безусловно, лицом Гарри, черты его стали словно высеченными из камня. Мне тогда показалось, что нет на всём свете брата красивее моего. Когда мы все наконец наобнимали его вволю, великолепный мундир был изрядно помят.
В церковь на Пасхальное воскресенье он надел гражданский костюм. Служба, как и все службы после 7 декабря, была более строгой и торжественной, чем те, к которым мы привыкли до войны. Однако к тому времени, когда мы вернулись домой, мы были полны решимости отдаться праздничному настроению не только потому, что Он воскрес, но и потому, что Гарри был дома — и потому, что мы знали: дома он пробудет недолго.
Всего через четыре дня, 9 апреля, семьдесят шесть тысяч измученных американских солдат на полуострове Батаан, на главном острове Филиппин, были вынуждены сдаться японцам. Мрачная весть. Исключительная жестокость армии Хирохито к тому времени уже была хорошо известна. Гораздо позже мы узнали, что за время этого принудительного марша длиной в шестьдесят пять миль к японскому лагерю для военнопленных десять тысяч наших солдат были заколоты штыками, расстреляны или обезглавлены. Ещё тысячи умерли от обезвоживания, голода и других причин, которых можно было избежать. Первая мировая, «война, которая должна была положить конец всем войнам», преподала деспотам лишь один урок: для победы требуется жестокость большая, чем всё, что история знала прежде.
Гарри пробыл дома всего две недели, когда получил приказ явиться в военно-морскую часть на острове Коронадо, в заливе Сан-Диего. Его конечное назначение в предписании не сообщалось, а когда он в конце концов его узнал, военные правила секретности запрещали ему говорить об этом нам. Он пообещал писать часто, а мы пообещали посылать ему коробки с лучшим печеньем шефа Латтуады всякий раз, когда будем знать, где именно он стоит и что пробудет там достаточно долго, чтобы их получить. Хотя мне уже довелось испытать боль разлуки, когда он уехал в учебный лагерь, к ужасной муке этого, куда более тяжёлого, прощания я готова не была.
Верный своему слову, Гарри писал часто в течение последовавших полутора лет, а во время двух отпусков на отдых и восстановление в Австралии — по нескольку раз за каждый. Его письма состояли лишь из наблюдений над природой и людьми, никогда — над боем, и мы понимали это так, что боевого дела на его долю, должно быть, выпадало много. Он писал о морпехах, с которыми служил и с которыми успел крепко подружиться, называя только их имена. Порой какое-нибудь письмо на один абзац приобретало меланхолический оттенок, но большей частью духом он не падал и в каждом послании непременно старался нас хоть немного рассмешить.
Поначалу война на Тихом океане складывалась для нас плохо, но постепенно начала поворачиваться в другую сторону, начиная со сражения у Мидуэя в июне сорок второго, хотя время от времени случались и новые неудачи. В тылу мы были так заняты военной работой, наложившейся на течение нашей личной жизни, что на эти мемуары у меня оставалось всё меньше времени. Моей привычкой было писать так, словно я веду дневник, а затем дважды в год редактировать написанное, отсекая будничное. Семейная жизнь даже в те месяцы, когда Гарри не было с нами, была полна интересных и забавных событий — тем более забавных по мере того, как Америка и её союзники добивались всё более устойчивых успехов на поле боя и туча тоталитаризма начала рассеиваться. В сорок втором и сорок третьем у меня не было никакой возможности править эти страницы; они просто всё копились и копились.
Потом пришла Тарава. Тарава была атоллом из небольших, но стратегически важных островов, лежавших, как ожерелье, вокруг лагуны, которая представляла собой затонувший кратер давно угасшего вулкана. Бетио был крупнейшим островом, хотя в ширину имел всего полмили, а в длину — три. Две тысячи шестьсот японцев занимали сильно укреплённые, нередко замаскированные бетонные доты, которые после трёхдневной бомбардировки считались по большей части уничтоженными. Когда первая волна LVT — гусеничных десантных амфибий, известных как амтраки, по двадцать четыре морпеха в каждой, — вошла в лагуну с намерением захватить Бетио, она наткнулась на яростный артиллерийский, миномётный и стрелковый огонь, которого никто не ожидал. Хотя в этом первом штурме погибло много морпехов, пирс длиной в пятьсот ярдов удалось захватить. Следующие волны LCVP, имевших бо́льшую осадку, вошли в лагуну, но сели на коралловый риф в нескольких сотнях ярдов от берега и дальше пройти не смогли. Морпехам на борту не оставалось ничего иного, как прыгать в воду по пояс и брести к берегу сквозь бурю огня автоматического оружия. Более пятисот человек погибли в прибое.
Бой за Бетио и атолл Тарава начался 20 ноября 1943 года и завершился поздно 22 ноября. Второй лейтенант Харолд Перси Фэрчайлд не погиб в десантной лодке. Он не погиб в кровавом прибое. Он добрался до берега вместе с 70-ю процентами людей, служивших рядом с ним и под его началом, — с некоторыми из тех, о ком он писал в своих письмах. От дота к доту они продвигались вдоль берега и ближе к сумеркам вновь соединились со своим командиром, полковником Дэвидом Шоупом, который, несмотря на тяжёлое ранение ноги, повёл других бойцов Второго полка морской пехоты на захват пирса и продвижение вглубь острова. Гарри погиб поздно на следующий день, 21 ноября. Девятьсот восемьдесят четыре морпеха были убиты в бою, и более двух тысяч были ранены.
Хаос войны и особенно ошеломляющее число смертей именно в этой мировой войне делали учёт потерь для военных чрезвычайно трудной задачей, и уведомление семей нередко задерживалось на недели. Тела некоторых героических людей, погибших на Тараве, были унесены меняющимися приливами в море; глубины стали их могилой. Доказать смерть удавалось не всегда легко. Никто из начальства не хотел поспешно сообщить семье, что любимый человек погиб, а затем обнаружить, что человек, которого сочли мёртвым, находится на корабле по пути к своей следующей игре в салочки со Смертью.
В тот год День благодарения пришёлся на 25 ноября, через четыре дня после того, как наш Гарри ушёл из этого мира, но мы ещё не знали, что у нас есть причина для скорби. Как всегда, в тот особенный день семья и персонал вместе готовили и вместе ели праздничный обед. В этом большом и весёлом кругу Гарри был одной из самых частых тем разговора. Более того, мы с Герти и Иззи по очереди вслух читали забавные абзацы из его недавних писем. Молитва за столом включала обычную благодарность за еду перед нами, за дарованную нам удачу, за любовь и дружбу, которые нас объединяли. Взявшись за руки с теми, кто сидел рядом, Франклин завершил её просьбой о безопасности Гарри и о том, чтобы он вернулся домой ещё до следующего Дня благодарения. В те военные годы тревога была так постоянна, что порой сама себя изнашивала; на короткое время сердце не желало допускать ничего, кроме надежды, — как в тот четверг, 25 ноября 1943 года, в День благодарения.
О смерти Гарри мы узнали через двадцать три дня после неё, 14 декабря, когда война на Тихом океане становилась всё ожесточённее. То, кем именно был человек, принёсший эту весть, и то, что ещё ему предстояло сказать, делало сообщение и более сокрушительным, и более выносимым. Его приезду предшествовал телефонный звонок — на номер главного дома, где трубку сняла Линетт Роллинс. Она поняла, какую именно весть, должно быть, привёз посетитель в «Брэм», и всё же нашла в себе мужество собрать всех в библиотеке, ни словом, ни тоном не намекнув на причину. Думаю, все мы уже всё знали, но пребывали в отрицании, каждый наспех выдумывая собственное объяснение этому сбору, лишь бы хоть ненадолго отсрочить самую мысль о правде.
