Они всё это время улыбались друг другу.

— Кстати, та повесть в Collier’s была просто сногсшибательная.

— У меня была учительница, которая загоняла меня чуть не до смерти, высмеивала за ошибки, а потом называла «дорогушей», будто ей и правда было до меня дело.

— Со мной она проделывала тот же фокус, когда я пыталась сочинять собственные песни и у меня не клеились тексты. Гоняла так, что я в слёзы. Потом вручала мне салфетку Kleenex и говорила: «Прежде чем весь день рыдать, милая, тебе стоило бы посмотреть, сколько стоит коробка этих одноразовых платочков».

— Я вас тоже люблю, мои маленькие дорогие.

— Вот опять она за своё, — сказала Герти. — Кстати, сестрёнка, я слышала тебя по радио в дуэте с этим Синатрой. Ты была великолепна, а у него, пожалуй, тоже есть задатки. Когда ты запишешь свои пластинки для Brunswick и твоё имя будет знать каждый, можешь, так и быть, подать ему руку помощи.

После этого долгого завтрака мы едва успели приступить к украшению ёлок, как шеф Латтуада, пришедший в главный дом из своей квартиры в собственный выходной, в явном смятении заметался из комнаты в комнату, уговаривая нас включить радио. У нас в каждой большой комнате удобно стоял маленький бакелитовый радиоприёмник General Electric, похожий на шкатулку, — мы были семьёй, привыкшей держать ухо востро у эфира. Почти все обычные воскресные утренние религиозные передачи и музыка для благочестивого настроения были сметены новостными выпусками. Японцы совершили внезапное нападение на Перл-Харбор, уничтожив значительную часть боевых кораблей военно-морского флота Соединённых Штатов и убив сотни, если не тысячи, моряков и других людей. Существенные подробности поступали медленно, и вылущить их из урожая дезинформации было нелегко. Потрясение, которое мы испытали, было не только душевным, но и физическим — давлением в груди, скользким переворотом в животе. Сначала душевная травма была сильнее страха перед тем, что должно было последовать за предательством того седьмого декабря, но по мере того как первый шок слабел, страх лишь креп.

Мы не бросили украшать дом к Рождеству, потому что этот праздник был про надежду, мир и победу над злом. Однако день, который должен был пройти в смехе, оказался лишён его. Работа продвигалась медленно, потому что неодушевлённые предметы вдруг словно обрели способность сопротивляться всему, что мы хотели с ними сделать. Проволочные крючки не желали продеваться в проволочные петельки на шейках выдувных стеклянных игрушек. Запутанные гирлянды цветных огней настаивали на том, чтобы оставаться запутанными. Ангел, водружённый на макушку ёлки, снова и снова взмывал в полёт, и его приходилось возвращать на законное место.

Мы завершили то, на что обычно уходил один день, только за два — к вечеру понедельника, а радио всё ещё час за часом приносило новые и всё более тревожные подробности о Перл-Харборе. Президент Рузвельт попросил Конгресс объявить войну Японии, и тот сделал это за шесть минут. Союзники Японии, Германия и Италия, объявили войну Соединённым Штатам. Прошло ещё несколько дней, прежде чем мы увидели полную картину разрушений на Гавайях. Флот сообщил о двух тысячах убитых и более чем семистах раненых за эти два часа нападения. Армия и морская пехота потеряли свыше трёхсот человек, а более четырёхсот были ранены. Президент назвал седьмое декабря «днём позора», и это, конечно, было именно так, хотя в истории человечества уже случалось немало дней позора и впереди, несомненно, было ещё больше. К Рождеству японские войска, творя зверства, которые, как многим казалось, после мерзостей Первой мировой уже больше никогда не повторятся, захватили Гуам, Гонконг, остров Уэйк и Филиппины.

Когда цена войны стала до нас доходить, выяснилось, что и обычные граждане могут кое-что сделать: устраивать сборы бумаги, резины и металлолома, работать добровольцами в больницах, посылать солдатам сладости, дешёвые книжки в мягких обложках и другие вещи, чтобы напомнить им о доме и поддержать их дух. Мы в «Брэме», и семья, и прислуга, включились во всё это. Франклин и Лоретта советовались с военным министерством и другими правительственными учреждениями, отдавая своё время, умения и средства на фильмы для набора добровольцев, пропаганду, нацеленную на врага, и картины, призванные поддерживать дух американского народа.

Двадцать шестого декабря, когда за завтраком собралась вся семья, Гарри сообщил нам, что записался в морскую пехоту через четыре дня после Перл-Харбора и двадцать второго декабря прошёл медкомиссию. На квалификационном тесте для армии он набрал высокий балл, что гарантировало ему обучение по любой специальности, какую он выберет, но он не хотел сидеть в тылу. Он хотел быть простым боевым пехотинцем, обученным сражаться и имеющим все шансы действительно сражаться. Он ожидал, что после Нового года ему велят явиться в учебный лагерь.

— Я вам не говорил, — объяснил он, — потому что не хотел отбрасывать ещё одну тень на это Рождество.

Ему было двадцать, он был пропитан историей и военными преданиями. Мы знали, что он захочет служить, но не расспрашивали о его намерениях. Подозреваю, в глубине души мы надеялись, что он добьётся освобождения от службы, чтобы работать вместе с родителями над их проектами для военного министерства. Разумеется, этого не могло быть. Такой уж был Гарри. При всей своей увлечённости такими вещами, как приключения клуба Клайда Томбо, при всей готовности тут же ввязаться в дурашливую перебранку, в нём всегда была серьёзная сторона, которую он изо всех сил старался скрывать от нас, желая оставаться тем весёлым братом, каким мы его любили. За тем завтраком мы не расплакались, потому что он не захотел бы такой реакции. Мы гордились им, и нашей задачей было выразить эту гордость, не смущая его. Во время войны гордость, которую испытываешь за любимого человека, готового принести высшую жертву, неизбежно спутывается с другими могучими чувствами — страхом, гневом на тех, кто нарушил мир, удушающей тревогой перед непредсказуемостью жизни и нежностью без жалости, такой сильной нежностью, что у меня нет слов, чтобы её описать.

Той ночью я плакала в постели. Плакала, но не без меры, потому что мне казалось: если слишком уж предаваться скорби, судьба накажет меня за несдержанность ещё более веской причиной для горя.

Двадцать девятого декабря Гарри получил предписание явиться в призывной центр утром среды, четырнадцатого января 1942 года. Изадора отменила двухнедельные гастроли в Сан-Франциско, чтобы побыть с нами. В оставшиеся дни дома Гарри не хотел к себе никакого особого отношения — только завтракать и ужинать со всеми нами, играть в карты со своими «тремя сёстрами» и смотреть с нами фильмы в просмотровой комнате «Брэма» — немного Чаплина, ещё немного Харолда Ллойда, братьев Маркс, Лорела и Харди, У. К. Филдса, а ещё Эбботта и Костелло в «Рядовых», которые только что вышли в сорок первом. Он проводил время с Лореттой и Франклином, придумывая пропагандистские фильмы против врагов страны — за океаном и дома. Рафаэль тоже получил свою долю внимания: гонял теннисные мячи по большой лужайке и плескался со своим «братом» в бассейне.

Для января стояла мягкая погода. В свои последние выходные Гарри пронёс стул сквозь джунгли зимнего сада, в грот, поднял его по скрытой лестнице, через тёмно-синюю дверь с серебристой луной в кольце звёзд, мимо шестифутового зеркального обелиска и поставил у западного парапета, откуда открывался вид на пригороды по ту сторону этих холмов и на огромный город, который, казалось, тянулся без конца. Каждый вечер перед сном он сидел там.

В свой последний вечер дома я уже ждала его на собственном стуле, который поставила рядом с его стулом. Когда он сел, я сказала:

— Ты не против?

— Против твоего общества? Оно куда лучше моего, Адди.

— Красиво, правда?

— Город? Да. Издали он красивее, чем вблизи, но это верно о многом, в том числе о большинстве кинозвёзд.

— Раньше ты тут вот так не сидел.

— Потому что думал, что город никуда не денется.