Смелость, с какой этот ночной едок хозяйничал на кухне, говорила о трёх вещах. Во-первых, ему было всё равно, застанет ли кто-то из нас его за трапезой: ни ареста, ни исхода возможной встречи он не боялся. Во-вторых, он был голоден, измождён голодом — возможно, потому что с утра скрывался в доме, не имея ничего поесть. В-третьих, он проник сюда вместе с Капитаном, перелез через стену поместья в ту минуту, когда неожиданный визит Фарнама отвлёк всех к парадным воротам; потом, пока мы вели переговоры на большой лужайке и птиц нигде не было видно, он пробрался в дом. Это и был, должно быть, тот мальчик, которого Капитан называл Джеком. Мальчик, убивший своего кузена Бобби из-за счастливого пенни, расплющенного поездом. Уродец, чья внешность так пугала людей, что родители не решались возить его в город. Психопат, служивший Капитану покорной марионеткой — пока не перестал хотеть ей быть. Несомненно, он прятался в «Брэме», чтобы докладывать Капитану, выполняются ли требования зазывалы. Он должен был быть чрезвычайно умён и одарён чем-то особенным, если сумел час за часом ускользать от агентов Пинкертона. Теперь он знал, что Капитану не заплатят. И именно ему, без сомнения, он звонил из домашнего кабинета Франклина. Поэтому в его голосе слышались злость и возбуждение. Перед внутренним взором у меня всплыла лунная поляна из сна — кричащая лошадь, бледный длиннорукий всадник.

Пока мы с Гарри спешили в комнату Гертруды, внезапная, более острая тревога подстегнула сердце и стиснула мне дыхание. В романах, если автор достаточно жесток, в такие минуты намеченную жертву — девушку, то есть меня, — нередко похищают, чтобы ускорить выплату выкупа, которого одной угрозой от её родителей так и не добились. Менее вероятно, что разъярённый злоумышленник просто убьёт её. Порой в самые мрачные мгновения жизнь отражает вымысел не меньше, чем вымысел отражает жизнь, — и тогда мы с торжественной скорбью говорим о «человеческой трагедии».

Это была не та ситуация, в которой этикет требует вежливого стука и тихого вопроса. Дверь в хозяйскую спальню не была заперта. Это всё ещё оставался «Брэм». Пока наружные двери были надёжно закрыты, запирать комнатные никогда не требовалось, а привычки меняются с трудом. В спальне царила густая темнота: луна уже низко клонилась к востоку, и её призрачный свет не касался окон. Гарри аккуратно прикрыл дверь за нами, прежде чем включить свой Eveready. Сердце у меня немного успокоилось, а дыхание выровнялось, когда я увидела, что Гертруда спит в чистой, не запятнанной кровью постели.

Когда я назвала её по имени, она проснулась, села, щурясь на свет, зевнула и сказала:

— Я думала, с этой историей про Клайда Томбо мы покончили ещё много лет назад.

— Тсссс, — предупредила я. — В доме кто-то есть.

— Кто-то опасный, — уточнил Гарри.

— Мы пойдём к твоим родителям и забаррикадируем их дверь, пока они будут звонить за помощью, — прошептала я.

Гертруда откинула одеяло, встала и сунула ноги в тапочки. Она широко зевнула; движения у неё были ленивые, сонные, пока она подтягивала пижамные штаны и расправляла смятый воротник кофты.

— Надеюсь, у меня найдётся время надеть доспехи.

— У меня есть пистолет, — сказал Гарри.

— Вот поэтому мне и хотелось бы доспехи.

Тапочки оказались не на тех ногах, и она села на пол, чтобы руками переставить их как следует.

— Ты проснулась? — спросила я.

— Когда-то да. Уверена, скоро проснусь снова.

Гарри взглянул на меня.

— Как у неё получается наполовину спать и всё равно отпускать такие меткие язвительные реплики?

— А почему, — сказала Гертруда, — Сачмо всегда так горячо дует в свою трубу? — Она отбросила тапочки. — К чёрту. Пойду босиком.

Путь из комнаты Гертруды к спальне Франклина и Лоретты не требовал такого долгого и тяжёлого перехода, какой совершал Гэри Купер в «Боевых караванах» или Джон Уэйн в «Дилижансе». И всё же нам казалось необходимым заранее разработать хоть какую-то стратегию и согласовать её, пока мы оставались в этой комнате, где ощущение безопасности, хоть и ложное, всё же утешало. План состоял в том, чтобы добраться отсюда туда, не привлекая к себе внимания, если чудовище со Среднего Запада рыщет в поисках добычи. Гертруда возьмёт свой Eveready, но включит его только если в критическую минуту наш Гарри крикнет: Больше света! Я понесу его Eveready, чтобы у него были свободны обе руки для пистолета, но зажгу фонарь лишь по его требованию. Впереди пойдёт Гарри, рядом с ним — Гертруда. Я двинусь следом, пятясь, чтобы никто не застал нас врасплох сзади. За исключением команды дать больше света, мы не скажем ни слова — даже если кому-нибудь из нас в голову придёт действительно отменная язвительная реплика.

Предполагалось, что разработка стратегии придаст уверенности, но в некоторых случаях, как теперь, сама необходимость в стратегии только усиливает ощущение опасности. Когда мы вышли из комнаты и заняли свои места в коридоре, я, хотя и сама была уродкой и знала других уродцев, которые не внушали мне ни малейшей тревоги, всё-таки боялась Джека со Среднего Запада. Того, кто убивает за пенни. Того, кто зарежет всякого, на кого укажет Капитан. Почему моё подсознание, которое иногда показывало мне будущее, изобразило его в виде богомола, что вытащит младенца из колыбели и сожрёт? Я боялась за себя, но ещё сильнее — за эту семью, столь добрую ко мне. Джек со Среднего Запада был здесь из-за меня. Давая мне убежище, семья открыла себя для жадности Капитана, для его ярости оттого, что его отвергли, и для чего-то чудовищного, что пришло в их дом. В памяти прозвучал голос зазывалы: В конце концов, мальчишке нужна только кровь, и он ничего не может с собой поделать.

Мы с Гарри и Гертрудой осторожно крались по коридору западного крыла, где бра были приглушены так сильно, что теням принадлежала большая часть пространства. Любая из закрытых дверей слева и справа могла распахнуться, словно крышка игрушки с чёртиком, — и Джек со Среднего Запада выпрыгнул бы прямо на нас. Когда мы достигли пересечения с главным коридором, даже этот марлевый свет погас, и нас окутала тьма, какая бывает на дне океанской бездны. Мы могли бы двигаться вперёд в кромешной темноте, держась ковровой дорожки, пока не решим, что напротив хозяйской спальни. Однако свет не мог погаснуть сам по себе, и возможность того, что уродец из уродцев приближается к нам, была почти несомненной.

— Больше света, — скомандовал Гарри.

Мы с Гертрудой включили Eveready и выпустили из груди задержанный воздух, увидев, что перед нами и позади нас не возвышается никакой заместитель Капитана.

К чёрту стратегию и осторожность. Мы поспешили к двери хозяйской спальни. Гарри стукнул в неё костяшками пальцев трижды быстро и ещё трижды — минимум вежливости. Мы вошли, не дожидаясь ответа. То ли Лоретта и Франклин не сумели отключить мысли и погрузиться в нужный им сон, то ли они просто стряхивали с себя сны быстрее, чем Гертруда. Они уже были на ногах, пока лучи наших фонарей разрезали темноту, шаря руками по выключателям настольных ламп, которые, разумеется, им ничем не помогли. Рафаэль, разбуженный внезапным шумом, носился туда-сюда в предвкушении того, что это ночное сборище наверняка окажется чем-то очень весёлым. Старшие рылись в ящиках прикроватных тумбочек в поисках фонариков, одновременно спрашивая, что случилось, что происходит.

— В доме кто-то есть, — сказал Гарри. — Я вроде бы слышал, как этот тип разговаривал по телефону, наверное, с Фарнамом. А теперь он отключил освещение.

— Он здесь с самого утра, — сказала я, пока Гертруда защёлкивала простой замок на двери. Я поставила фонарь на пол и подперла дверную ручку спинкой стула, с тоской жалея, что здесь нет засова. — Он, должно быть, получил указание следить за вами и убедиться, что вы собираете сто тысяч. А вместо этого появился Пинкертон.

Большинство людей плохо справились бы, услышав, что у них в доме разгуливает убийственное существо вроде Джека со Среднего Запада — сущность не менее пугающая, чем всё, что встречается в самых жутких фильмах Фрица Ланга. Большинство либо впали бы в панику и совершили бы нечто непродуманное, способное их убить, либо оцепенели бы перед лицом близкой смерти и не сумели бы должным образом противостоять смертельной угрозе. Франклин и Лоретта не принадлежали к числу таких людей. Его мать — страдавшая синдромом Мюнхгаузена по доверенности — отравила его сестру до смерти ради сочувствия, которое это ей принесло; Лоретта потеряла всю свою семью во время землетрясения; оба они выжили в сиротском приюте, которым заправляли аферисты. Но главное — они вместе проплыли через трясину коррупции, которой был в их время кинобизнес, и всё же не изменили своим принципам и достойному нравственному кодексу. После всего этого чудовище в доме было для них скорее неудобством, чем ужасом.