Возможно, Джек увидел в докторе Мефисто что-то родственное, потому что не стал ни буянить, ни лгать и сотрудничал с обследованием. Что же до консультирования, то оно свелось почти исключительно к объяснению устройства аттракциона «десять-в-одном» и к подсчёту среднего недельного сбора, который делили бы между собой десять экспонатов. Джека захватила перспектива вырваться из скуки оторванной от мира фермы и нищеты, стать не семейным позором, а ценной звездой. «Хватит с меня этого “Иисус то, Иисус сё” целыми днями», — сказал он. Улыбка растянулась на его лице так широко, что Мефисто на миг испугался. Не оставалось никаких сомнений: юный Джек был психопатом, хотя, возможно, не до такой степени, как можно было бы подумать, глядя на его странное лицо. Склонность к насилию у него была. Он признался, что убил Бобби, хотя и не намеренно. В тот день кузен был не в духе, без конца дразнил Джека, а потом и вовсе полез драться. «Жаль, что так вышло, — сказал Джек Мефисто, — потому что из-за этого у меня теперь одни неприятности. Но мне не грустно. Бобби всегда доставалось всё самое лучшее. Он мной помыкал». Чтобы скрыть правду об убийстве, мальчик оседлал Лютика, выпустил его во двор и придумал историю про гремучую змею.

Джек был достаточно способен к самоосмыслению, чтобы понимать: только он сам может разрушить возможность, которую Мефисто перед ним раскрыл, что будущее зависит от того, сумеет ли он обуздать свою тёмную сторону. И всё же лучшим хозяином аттракциона «десять-в-одном» для него был Капитан — человек с особым даром уламывать даже самые трудные диковины отказаться от дурного поведения. Мефисто послал ему четыре фотографии, краткую биографическую справку и цену. В день получения почты Капитан позвонил доктору и сказал, что едет на машине и будет через два-три дня, чтобы «усыновить» мальчика.

Родители Джека не окончили и начальной школы. Мефисто оглушил их диагнозом, который до смерти напугал их, хотя они почти ничего не поняли. По телефону Мефисто заверил их, что Джек — «психопатический, шизофренический, циклотимический, параноидальный, ликантропический, идиоморфный, поклоняющийся дьяволу клептоман, который — не может быть, а непременно, совершенно непременно — убьёт вас во сне. Его тайная фантазия — обезглавить вас и возложить ваши головы на алтарь Сатане. Комитет генерального прокурора по маньякам-убийцам завтра намерен подать на вас в суд, чтобы изъять мальчика и поместить его в охраняемую лечебницу, где он больше не будет опасен ни для себя, ни для окружающих».

Когда родители Джека заявили, что терпеть не могут крючкотворцев и боятся разориться на судебных расходах, доктор Мефисто согласился: все адвокаты — шулеры, но объяснил, что есть и другой путь. Они могут решить не оспаривать решение комитета по маньякам-убийцам, которого, разумеется, не существовало, подписать документ о передаче родительских прав государству и тем самым освободиться от уголовной и финансовой ответственности, которая иначе неизбежно падёт на них, когда их сын в конце концов изнасилует и убьёт молодых женщин. Отец спросил, где взять такие бумаги. Мефисто сказал:

— Как только мы повесим трубку, я проеду сто тридцать миль и привезу их вам.

Мать спросила, что сказать людям, как объяснить, что они с мужем породили сумасшедшего ребёнка.

— А вот так, — предложил Мефисто. — Ничего подобного вы им говорить не будете. Напечатаете записку от него. Убежал, мол, в Канаду — там, дескать, к таким, как он, относятся лучше.

И вот теперь, под небом без птиц, на бесптичьей лужайке Брэмли-Холла, Капитан сказал:

— Бумаги, которые они подписали, были чепухой. Мефисто не оставил им копий. Вернувшись в клинику, он всё это сжёг. Когда я наконец приехал, мальчик был уже готов ехать. Я выложил больше наличных, чем могу себе позволить, но стоило мне увидеть его во плоти, как я сразу понял: он того стоит. Когда мы останавливались заправиться или ночевали в мотелях, на нём была куртка с капюшоном. Последние три дня, там, где я живу, я слежу за тем, чтобы он ел что хочет, лучше, чем ел когда-либо прежде. Впервые в жизни он может слушать по радио всё, что захочет. Я купил ему несколько журнальчиков с красивыми девушками из тех, что достают из-под прилавка, — и он благодарен так, как вы себе и представить не можете. Мы разговариваем о новом аттракционе «десять-в-одном», который я открою, о том, как устроен карнавал, сколько денег он будет зарабатывать. Может, он сумеет держать себя в руках и станет для меня звездой. Но, как я уже сказал, я знаю этот его взгляд и знаю, что он значит. В конце концов мальчику нужна только кровь, и ничего он с собой поделать не может. Так или иначе, мы с ним придумали, как заставить вас страдать, если вы не дадите мне те сто тысяч стартового капитала, которые мне нужны. В прошлый раз ведь дали. Почему бы не дать снова? Ну а теперь скажите, как у нас тут всё будет.

Франклин поднялся со стула и слегка удивил меня, сказав:

— Я верю, что мальчик существует и что он именно таков, как вы говорите. Сейчас половина двенадцатого вторника. К концу банковского дня в четверг я смогу достать для вас деньги. Но только один раз — и больше никогда.

— Что это ещё за дерьмо? — взревел Капитан, вскакивая с такой яростью, что опрокинул свой стул. — Эта сумма у вас есть здесь и сейчас, в вашем домашнем сейфе, в том самом, откуда вы восемь лет назад взяли сорок тысяч и привезли их в «Блю Муд».

— Будьте благоразумны, Фарнам. Сейчас совсем другие времена. Тогда рушились тысячи банков, мы им не доверяли. Та часть кризиса уже позади. Наши деньги вложены в инвестиции, в депозитные сертификаты. Мне нужно немного времени, чтобы всё свернуть так, не потеряв ещё сто тысяч сверх тех, которые я вам плачу.

— Чёрта с два. Депрессия никуда не делась. Может, сейчас всё ещё хуже прежнего. У вас тут, в Брэмли-Холле, лежат целые штабеля денег на конец света.

— Вы правы в том, что дела плохи, — сказал Франклин, — но прятать наличные в матрас — лучший способ сделать их ещё хуже.

— Он говорит правду, — сказала Лоретта, когда мы с ней тоже встали. — Экономике нужны инвесторы, которые рискнут по-крупному и снова заведут мотор страны. У правительства, уж это точно, ничего не вышло. Мы добудем деньги, Фарнам, но на это потребуется несколько дней.

— Мне не нужны ни заём, ни банковский чек, ни сберкнижка, — сбивчиво сказал Капитан. — Мне нужна живая наличность.

— А её у нас не будет до четверга, — настаивал Франклин. — Что, вы хотите взять в залог несколько ценных картин, серебряный чайный сервиз, может быть, мебель из гостиной? Будьте разумны, сэр. Вам удалось нас так напугать, что мы согласны дать вам желаемое — как только сможем.

Лицо Капитана снова побелело, пока он рассказывал длинную историю о происхождении психопатического мальчика. Но крайнее раздражение вернуло в него краски. Впрочем, этот румянец ограничился только мясистым носом, который вдруг засветился, словно сигнальная лампочка, напоминавшая, что настало время его дневного глотка из бутылки.

— Хорошо. Но вот что я вам скажу, папаша Варбакс. Только не вздумайте звать этих ублюдков со значками, не вздумайте даже пробовать выследить меня и узнать, где я живу. Машину я оставил в городе и оттуда прошёл сюда пешком две мили. Обратно тоже пойду пешком. Я отлично замечаю тени. Если увижу хоть одну — сделка отменяется. Девчонка, которую вам так не терпелось от меня спасти, больше вам не достанется. Я не люблю сюрпризов. Если вы готовите мне сюрприз, знайте: у меня для вас он уже тоже готов — только и ждёт случая выскочить.

— В четыре часа в четверг, — сказал Франклин, — я привезу сто тысяч туда, куда скажете. А теперь я провожу вас до двери.

Он повёл нашего гостя через лужайку по садовой дорожке к дому с таким беззаботным видом, будто Капитан не относился к той породе людей, которые без колебаний ударят ножом в спину. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы Рафаэль успокоился, пёс сбежал по ступеням беседки и кинулся к нам с Лореттой. И тут же по траве важно зашагали вороны, выискивая себе обед. В деревьях снова запели птицы. Я не знала наверняка, как это понимать, хотя кое-какая догадка у меня была.