Всю историю, какую я знала, я знала по хорошим романам — например, по «Войне и миру». Толстой написал её семьдесят лет назад. Техника мчалась вперёд, но человеческое сердце оставалось таким же, каким было всегда.

— Если ты когда-нибудь вздумаешь уйти на войну, Гарри, сначала тебе придётся иметь дело со мной.

Он поднял взгляд от Белло-Вуд и ухмыльнулся.

— И что ты сделаешь — выстрелишь мне в ногу, чтобы меня не взяли из-за хромоты?

— Если понадобится. Но до этого не дойдёт. Я просто скажу морпехам, что твоё второе имя — Перси.

— Какая подлость.

Я ухмыльнулась в ответ.

— Ты даже не представляешь, до чего я бываю жестокой.

В ту ночь мне приснилось, что Гарри уходит на войну в тринадцать лет, в форме, сшитой на взрослого мужчину: штанины и рукава закатаны, каска наползает на уши. По идее, это должна была быть смешная фантазия, но смешного в ней не было ничего. Он пробирался через тёмный лес, где трещали пулемёты и кричали умирающие. Я попыталась затащить его за дерево, в укрытие, но отпрянула, увидев, что он весь в крови. Спасайся, — сказал он и шмыгнул прочь во тьму, которую лишь на миг разрывали вспышки гранат и миномётного огня.

Месяц спустя, в пятницу, седьмого декабря, семья и прислуга наряжали рождественские ёлки сразу в пяти комнатах. Нам с Герти досталась библиотека: нам выдали коробки с игрушками и пригрозили, что если к пяти вечера ёлка не будет убрана по высшему разряду, на ужин нам перепадут только солёный крекер да палочка сельдерея.

В семье, где все любили поговорить, Герти, пожалуй, была самой словоохотливой. К тому времени, как мы успели развесить лишь половину игрушек и ещё не добрались ни до гирлянд, ни до мишуры, мы успели обсудить по меньшей мере дюжину тем и наконец дошли до Изадоры.

— Я волнуюсь за сестру. Ой, не за тебя, Адди. За другую мою сестру. Ты у нас собрана не хуже, чем Pierce-Arrow. Не в том смысле, что ты машина. Ты не машина. Хотя, будь ты машиной, ты была бы собрана не хуже, чем Pierce-Arrow. Когда я дорасту до водительских прав, я не захочу ничего, кроме купе-фастбэка Silver Arrow. Эта машина рвёт. Но дело не в том. Наша Изадора уже достаточно взрослая, чтобы водить, только ей это совершенно не интересно. Ей интересно выбраться в мир и заняться тем, для чего, как она знает, родилась, а это вовсе не Моцарта в концертном зале играть.

Продевая проволочные крючки в дюжину красных шаров, я сказала:

— Она хочет стать джазовой пианисткой, в свинговом стиле, чтобы за спиной у неё был большой оркестр.

— Да, отчасти. Она хочет зажигать на клавишах, заводить публику до предела, но не только это. Может, даже и не главным образом это. Тебе нужно с ней поговорить. Я бы и сама сказала ей, как выбраться из того, в чём она застряла, но я ведь младшая сестра, понимаешь. Когда дело такое серьёзное, старшие сёстры не думают, будто младшие хоть черта в этом смыслят. Хотя, если честно, при том что я младше Иззи, в наших отношениях старшей сестрой часто была именно я. У меня моя странная рука, а такие, как мы, со странными руками, взрослеют быстрее, но она этого не понимает. Для неё всё упирается в хронологический возраст. Я люблю эту чокнутую стерву, но помочь ей не могу. А ты можешь. Помоги ей, Адди. Помоги, пока у неё не началась кровоточащая язва и она однажды ночью не заблевала кровью весь обеденный стол. Шефа Латтуаду это травмирует, а милый человек такого не заслужил.

И вот два дня спустя, в понедельник утром, я пошла на последние ноты сонаты Бетховена в музыкальную комнату, где Иззи занималась одна. Во время короткой паузы, в которую она, скорее всего, откинула голову, разминая шею, и пошевелила длинными пальцами, я дошла до приоткрытой двери в конце коридора. Стоило мне войти, как она перешла от Бетховена к Шопену, будто в неё только что вселился дух Людвига, а теперь — Фредерика Франсуа. Она играла Сонату си-бемоль минор с такой грацией и тонкостью, что, не знай ты лучше, можно было бы подумать, будто сочинила её она сама. Я стояла в стороне, зачарованная музыкой. Увидев меня, Иззи оборвала сонату семью совершенно неуместными нотами, которые большинство людей перевело бы словами побриться и подстричься — четвертак.

Когда она позвала меня по имени и похлопала по скамье, я села рядом.

— За такую шутку Шопен захотел бы переломать тебе пальцы.

— Вовсе нет. Он был прелестным маленьким человечком с чувством юмора. Амантин Люсиль Аврора Дюпен — которая до развода была баронессой Дюдеван, а после назвала себя Жорж Санд, — была его любовницей десять лет. Она носила мужскую повседневную одежду с контрастным цилиндром. Курила отвратительные сигары. Изменяла ему с несколькими другими мужчинами. И несмотря на всё это, она умела его рассмешить, а он любил смеяться.

Иззи вздохнула. Её взгляд прошёлся вдоль всей клавиатуры, будто она мысленно брала длиннейшее арпеджио из ломаных аккордов.

— Сомневаюсь, что у меня самой когда-нибудь будет любовник.

— Конечно, будет, — решительно сказала я. — Ты сведёшь какого-нибудь мужчину с ума, а он сведёт тебя, и на вашей свадьбе я выплачу все глаза от счастья.

Она покачала головой.

— Мужчин не тянет к депрессивным девицам. Им подавай лёгких, резвых, как жеребята, живых, солнечных.

— Ты и есть всё это хорошее, Иззи. И уж точно ты не ноющая депрессивная особа.

— Пока, может, и нет. Но стану. Чем мне ещё кончить, если я всем сердцем захотела быть тем, чем никогда не смогу? У большинства новых больших оркестров даже фортепиано нет. Трубы, тромбоны, саксофоны, кларнет, бас. Если уж есть фортепиано, то обычно на нём играет сам руководитель оркестра. А если нет, то самое близкое к фортепиано, что ты там найдёшь, — это ксилофон, а туда я не пойду. И потом, джазовые оркестры сплошь мужские, если не считать девушки-вокалистки. И если вокалистка хоть что-то значит, а не просто украшение, то она должна быть не хуже музыкантов. А они чертовски хороши.

— Есть же несколько полностью женских оркестров, — напомнила я.

Изадора закрыла лицо руками и проговорила сквозь пальцы:

— Ни один из них и вполовину не так хорош, как мужские. Это просто стыд. Почему они не стараются как следует? Они могли бы всех уложить на обе лопатки. Зачем довольствоваться продажей гламура в маленьких зальчиках, для маленькой публики?

Я пожала плечами.

— Они считают, что против них всё заранее подстроено. А ты можешь стать первой, Иззи. У тебя и талант есть, и упорство.

— Хармони будет раздавлена. Она столько со мной занималась. Она думает, что у меня есть всё, чтобы сделать то, чего не смогла она, то, что у неё отняли.

— Ты неправильно понимаешь Хармони. Она просто хочет, чтобы ты стала лучшей версией самой себя. Ей хочется видеть, как ты сияешь. В глубине души ей всё равно, будет ли это классическая музыка в концертном зале или биг-бэндовый свинг в гостиничном бальном зале.

— Да? Правда так думаешь? А вот тебе ещё. Она увидела, что в город приезжает Рахманинов. Так обрадовалась, что сказала моим родителям. У папы с мамой полно связей: есть люди, которые им обязаны, есть те, кто не обязан, а просто любит их, — и некоторые знакомы с Рахманиновым. И вот теперь они пытаются устроить так, чтобы он приехал в «Брэм» меня послушать. Это же чистое безумие! Сергей Рахманинов! Да мне проще прямо сейчас с крыши броситься. Если я сыграю как могу и он решит, что во мне есть хоть что-то, хоть самая малость, тогда меня уже не свернуть с рельсов, ведущих в Карнеги-холл, независимо от того, доросла я до него или нет. А если я не сыграю в полную силу, если схалтурю, — это тоже будет ложь. Родители поймут, что я нарочно опозорила и себя, и их!

Мы молча сидели на одной скамье минуту или две. Иззи сгорбилась над клавиатурой в таком горе, что мне оставалось лишь рыться в библиотеке собственной памяти, пытаясь понять, как с этим справились бы мои любимые романисты. Но в голову ничего не приходило.

— А что, если, — сказала я, — тебе так и не удастся пробиться сквозь предубеждение против женщин-музыкантов в биг-бэндах? Что, если ты ничуть не хуже любого мужчины, а эта традиция «только парни» так и не изменится? Как ты сама сказала, не в каждом свинговом оркестре вообще есть фортепиано. Что, если тебе был бы по силам Карнеги-холл, а в итоге ты не окажешься нигде?