«Даркмур-лейн» оказался вполне недурным фильмом второго номера — из тех, что шли вторыми в двойном сеансе. Однако усидеть смирно до финальной заставки нам было трудно. Сразу после просмотра нас ждали к ужину за кухонным столом вместе с Франклином и Лореттой. По воскресеньям и понедельникам шеф Латтуада не работал, но заранее наполнял холодильник блюдами, которые можно было есть холодными, и другими, которые требовалось лишь разогреть в духовке. Мы, детективы клуба Томбо, ели размеренно и участвовали в застольной беседе так, будто в мире не существовало ничего, что звало бы нас столь настойчиво. Когда все шестеро убрали со стола и перемыли посуду, Лоретта и Франклин отправились гулять по искусно подсвеченным садам, а мы с моими спутниками и нашим верным псом ринулись в библиотеку так, словно за нами гнались все демоны ада.

Закрыв библиотечную дверь и встав к ней спиной, Гарри сказал:

— Убийство должно было произойти во время съёмок. А если камеры в тот момент и не работали, то Ле Клерк всё равно прикончил Леверета прямо там, на площадке.

Гертруда покачала головой.

— Мы этого наверняка не знаем.

— Может, ты не знаешь, а я знаю. Иначе и быть не могло. Этого требует сюжет. Драматическая структура. Сколько раз мы слышали про хорошую драматическую структуру? Тысячу, наверное.

Я сказала:

— Разве ваши родители не сказали бы вам, если бы это случилось на съёмках?

Изадора ответила:

— Конечно нет. Они не захотели бы нас тревожить. Решили бы, что мы ещё слишком малы, чтобы такое вынести.

Гертруда заявила:

— А я вот вынесла. Так-то.

Гарри пожал плечами и развёл руками, словно приглашая нас объясниться.

— А из-за чего тут тревожиться? Кого-то прихлопнули на съёмочной площадке. Это же захватывающе, вот и всё.

Изадора сказала:

— Если бы они нам рассказали, мы бы каждый раз волновались, что их могут убить на работе.

— Эй, это было не убийство, а просто лишение жизни. Без злого умысла. Без преднамеренности. Я же всё это объяснял.

— То есть, по-твоему, мы бы спокойно отнеслись к тому, что маму и папу убили на работе, лишь бы это было не убийство? Тебе правда девять лет, младший братец, или мы где-то ошиблись в арифметике?

Гарри в ответ издал губами презрительный звук.

— Ладно, значит, они не считали нужным нам говорить, зато теперь кто-то другой считает нужным. Кто-то хочет, чтобы мы знали, и теперь мы знаем.

— Тут не только это, — сказала я, расхаживая по комнате, чтобы лучше думалось. Прежде я никогда не ходила взад-вперёд ради размышления. Я всегда находилась либо на маленькой сцене, либо в маленькой комнате, либо на заднем сиденье автомобиля — там просто не было места для такого. — Тот, кто посылает вам эти сообщения, эти улики, делает заявление.

Гарри спросил:

— Какое ещё заявление?

— Что вы так и не раскрыли дело о чрезмерном множестве мёртвых тварей.

— Спасибо, что напомнила. Мне сразу стало гораздо лучше.

— Я хочу сказать, что то дело и есть это дело. Всё одно и то же. Тот, кто шлёт эти фотографии и газетные вырезки, начал ещё в начале года — подбрасывал мёртвых тварей, чтобы напугать вас, вызвать у вас отвращение и привлечь внимание. Вчера, Изадора, ты указала на птицу, похожую на ту, что нашли в тапочке Гертруды. Позже мистер Райнхардт сказал, что это пурпурный мартин. Тогда я не придала этому особого значения, потому что меня больше интересовал его рассказ о кроликах.

Она сказала:

— Мартин Леверет.

— Здесь есть книга, — сказала я. — Я видела её на днях.

А брат с сёстрами уже теснились у меня за плечами. Я поспешила через комнату к полкам, где стояли не романы и не биографии, а тома о мире природы. Книга, которая мне была нужна, была толстой и большого формата — «Млекопитающие мира: иллюстрированная зоология». Я отнесла её к большому библиотечному столу, раскрыла и стала листать по алфавитному указателю до кроликов. Этому виду были посвящены три страницы с несколькими фотографиями. Мы вчетвером столпились вокруг, пробегая глазами текст.

Гертруда спросила:

— Что мы ищем?

— Когда увижу, пойму, — сказала я.

Ничего такого на этих страницах не обнаружив, я перелистнула ближе к началу книги, пока не нашла раздел о зайцах — тоже три страницы с фотографиями. И нужное слово словно само выпрыгнуло из текста.

— Леверет, — прочла я вслух. — Так называют молодого зайца.

Гертруда сказала:

— Ты такая умная, Алида. Если родители всё-таки заставят меня поступать в какой-нибудь скучный колледж, я захочу, чтобы ты пошла туда со мной и училась, и экзамены за меня сдавала.

Я услышала тот же голос, что и во сне. Алида, спроси мистера Райнхардта про мышей. Он был немного похож на голос мадам Зены, гадалки из карнавала.

— Мне нужно спросить мистера Райнхардта про мышей.

Гарри спросил:

— Про каких ещё мышей?

— Ну… я не вполне уверена. Голос во сне велел мне спросить его. Возможно, это был голос гадалки из карнавала, которую я когда-то знала.

Голоса во сне, карнавалы, гадалки — всё это вместе подействовало на моих друзей так, что они затрепетали от восторга.

— Может быть, у мистера Райнхардта были неприятности с мышами, а может, тут что-то ещё более странное. Но сегодня его нет.

— Мистер Симингтон наверняка знает про мышей, — сказала Изадора. — Он знает всё, что касается «Брэма».

— Но у Симингтонов сегодня выходной.

— Они редко куда-то уходят. Обычно сидят здесь, у себя в квартире на втором этаже бунгало. Они не обидятся на короткий визит. Мы рассыплемся в самых пылких извинениях за то, что их потревожили.

Одно о клубе Клайда Томбо можно было сказать с полной уверенностью: одна лишь перспектива приключения, какой бы ничтожной она ни была, распаляла его членов до безрассудной погони за ней. Уже собираясь выйти через наружную дверь библиотеки, Гарри зажал в ладонях массивную голову Рафаэля и встретился с овчаркой взглядом.

— Нам нужно избежать мамы и папы. Они в садах. Ты знаешь их запах. Не подведи нас.

Пёс чихнул, словно подтверждая свою надёжность и преданность делу. Изадора открыла дверь, и первым наружу выскользнул Рафаэль. Мы двинулись следом, по возможности избегая участков ландшафтной подсветки. Десять акров — это несколько обычных городских кварталов с задними дворами, так что мы могли держаться подальше от вымощенных дорожек и пробираться через посадки. Мы шли вдоль стены поместья и добрались до бунгало, не вынужденные отчитываться перед родительским дозором.

Окна квартиры Симингтонов были тёмными, ибо это как раз был один из тех редких случаев, когда они на выходной куда-то ушли. Зато свет ламп тепло сиял в окнах жилища шефа Латтуады. Бак Роджерс, там, в двадцать пятом веке, не сдался бы и не пошёл домой только потому, что намеченная на вечер цель уехала в Санта-Монику ужинать и танцевать, — и мы тоже не собирались сдаваться. Брат с сёстрами были убеждены, что шеф хорошо относится ко всем им, но к Гертруде в особенности, и не столько из-за её изуродованной руки, сколько из-за её характера и из-за того, что она то и дело коверкает его имя, превращая Латтуаду в Луджини Ланаконду.

— А ещё, — сказала она, — потому что он достаточно добр, чтобы жалеть всякого, кого назвали Гертрудой.

Она выступила вперёд и позвонила.

Когда шеф Латтуада открыл дверь, я обрадовалась, увидев, что он держит в руках роман, который читал, — и ещё больше обрадовалась, когда поняла, что это «Повесть о двух городах». Последняя глава этой книги глубоко трогает меня тем, как она воздаёт честь самопожертвованию и прославляет прощение. От двух последних строк я всегда плачу — и это самые лучшие слёзы.

Пока шеф приветствовал нас, наша стайка любителей-сыщиков осыпала его извинениями за вторжение и вопросами — не вполне связанными между собой — о мышах, мартинах, зайчатах и о том, нельзя ли поскорее взбить ещё одну порцию персикового мороженого. Его руки были так велики, что ими можно было бы жонглировать дынями, и свободной от книги рукой он сделал жест, призывая нас угомониться.