Я открываю книгу на месте, отмеченном загнутым уголком. Листая дальше, я нахожу расправленный загиб, ещё один, ещё...

С содроганием я захлопываю книгу и откладываю её. Затем мой взгляд падает на стол, где за место борются ноутбук и до смешного дорогая камера. Камера выглядит только что разобранной, словно Грейсон вернулся с долгой фотосъёмки. Ноутбук открыт, в режиме сна. Любопытство берёт верх, и я провожу пальцем по тачпаду.

Экран вспыхивает. Меня встречает россыпь снимков, все сделанные где-то неподалёку, в лесу.

Я опускаюсь в крутящийся стул и кликаю с одного кадра на другой, будто меня тянет. Фотографии потрясающие. Живые, пульсирующие кусочки мира — одновременно вечного и нетронутого. Мне почти слышится щебет птиц, журчание ручьёв под ногами. Один снимок приковывает внимание и не отпускает. На нём деревья высоко смыкаются над головой, заливая лес сапфировыми тенями. Над решётчатым пологом кроны небо будто загорелось. Свет льётся сквозь ветви реками, водопадами, заполняя кадр, тянется и тянется к лесной подстилке, но так и не достигает её.

Я смотрю, пока внутри, между рёбрами, не образуется пустота. И свет, дождём падающий сквозь деревья, будто заполняет и её.

Каким красивым должен быть человек внутри, думаю я, чтобы видеть мир именно так?

Слева от меня где-то открывается дверь. Я не заметила, как выключился душ, но теперь меня предупреждает шорох ковра, а затем резкий вдох.

На мгновение я думаю захлопнуть ноутбук, но не могу заставить себя так оскорбить фотографию, поэтому оставляю все улики своего любопытства как есть и поворачиваю стул.

Вид Грейсона бьёт меня, как выстрел в грудь. Не потому, что он полуголый, обмотанный полотенцем и блестящий от воды, но я почти этого не замечаю, потому что не могу оторваться от выражения его лица. Будто надежду, страх и обожание разбили, смешали вместе, запихнули в духовку, а потом вытащили недопечёнными.

— Привет, — говорит он.

— Привет.

— Я не был уверен, что ты придёшь.

Я провожу зубами по нижней губе.

— Я решила, что хотя бы выслушать тебя будет правильно.

— О. — Он кивает. — Хорошо. Это хорошо.

Кажется, никто из нас не знает, что делать дальше. Он затягивает полотенце потуже, затем делает несколько неуверенных шагов к чемодану у кровати.

— Эм… ты не против, если я надену штаны?

— Конечно, — говорю я и прикрываю глаза ладонью, отворачиваясь.

Шуршит одежда. Полотенце с глухим стуком падает на ковёр.

— Всё. Я одет.

Я снова смотрю на него. На нём чёрные джоггеры с белыми полосами по бокам. Без рубашки. Я задаюсь вопросом, не часть ли это какой-то дьявольской стратегии, но если и так, меня точно не должны сбить с толку эти полосы татуированных мышц и натянутых сухожилий, которые он так бессовестно выставляет напо...

Так. Я отвлекаюсь.

Грейсон садится на край кровати. Я разворачиваю стул к нему — достаточно близко, чтобы дотянуться, если бы захотела.

Чего я совершенно точно не хочу.

— Мне жаль. — Он прочищает горло. Капли воды искрятся на его груди и щеках, каждая соперничает за внимание в слишком жизнерадостном свете лампы. — Это первое и последнее, что я скажу, потому что хочу, чтобы ты знала: это главное. Мне очень жаль, Мина. Я никогда не хотел тебе лгать или причинять боль. Я знаю, что сделал ужасный выбор, по-настоящему ужасный, но в нём не было злого умысла. И у меня никогда не было к тебе ничего, кроме любви. И сейчас у меня к тебе — только любовь.

Я сглатываю, горло колет.

— Прости, если мне трудно в это поверить.

— Я знаю. — Он проводит пальцами по мокрым волосам назад. Несколько прядей тут же падают обратно, касаясь кончика его носа. — Поэтому я попробую объяснить так, чтобы это имело смысл. Просто… я не знаю, с чего начать.

Я думаю. Не с самого начала. Это я уже сама поняла — а именно, что Грейсон приехал в Сигроув на рабочий выезд. Просто не на свой. Это был выезд Майкла, потому что Брук, Сара и все вForsythe & Winte r считали, что перед ними именноон. Грейсон пользовался именем Майкла. Водил его машину. Жил его жизнью.

— Почему бы тебе не начать с того, зачем ты изображал своего брата, когда мы познакомились?

Он коротко и чётко кивает, будто с облегчением.

— Это просто. Потому что Майкл был в реабилитационном центре и не хотел, чтобы кто-то на работе об этом узнал. Он работал вForsythe & Winter всего два года, но уже успел сделать себе имя — перспективный архитектор, большие ожидания и всё такое. Ему нужно было соответствовать. Но с алкоголем стало настолько плохо, что он должен был что-то предпринять, а слабость он показывать не умел. Поэтому вместо того, чтобы взять личный отпуск, он обратился ко мне.

Я хмурюсь.

— Ладно. Дальше.

Он вздыхает.

— Тогда я был просто нищим, голодным парнем, которому нравилось фотографировать. Мне некуда было идти, и я был готов на всё, лишь бы наладить наши отношения. Так что, когда он попросил меня на пару месяцев притвориться им, я сразу согласился. Нужно было всего лишь приходить в офис, быть таким же мудаком, как он, и делать вид, что я понимаю, о чём говорю. Что оказалось на удивление легко, учитывая, что я ничего не смыслю в архитектуре. А тем временем Майкл делал всю настоящую работу из лечебного центра.

Я киваю, поражённая лишь тем, насколько это логично. Я узнаю в этом Майкла целиком и полностью. И вспоминаю, что Сара и Брук говорили много лет назад о том, что он вёл себя странно.

— Тогда какого чёрта ты мне этого не сказал? Когда я села к тебе в машину?

Губы Грейсона изгибаются в тоскливой улыбке.

— Я пытался.

Я сверлю его взглядом.

— Ты сейчас должен говорить мне правду.

— Я и говорю. Клянусь. — Он поднимает руки, растопырив пальцы. — Я собирался рассказать тебе всё прямо тогда. Но потом ты спросила, Майкл ли я, а я спросил, поехала бы ты в Сиэтл, если бы нет. И тут ты попыталась выйти. И тогда я солгал. Ну, чуть-чуть. Один раз. Потому что я очень, очень не хотел, чтобы ты выходила, Мина. Хочешь верь, хочешь нет, но я уже тогда знал. Чёрт возьми, я уже знал, что ты разобьёшь мне сердце, и был таким самоуверенным ублюдком, что думал — всё закончится хорошо. Я даже ждал этого. Мне казалось, будет весело.

— И было? Весело?

Его руки бессильно падают на колени.

— Нет. Это было ужасно. Ноль из пяти. Не рекомендую.

Искра юмора немного расслабляет меня. Может, я всё-таки справлюсь.

— Ладно. Ты был молодым и полным надежд. Продолжай.

— Не знаю насчёт надежд, — фыркает он. — Скорее, самонадеянным. Если бы я мог вернуться и дать пощёчину двадцатипятилетнему Грейсону, я бы это сделал.

— Нет, не надо. Он был обаятельным, — слабо говорю я, а потом сжимаю губы.

Я что… защищаю его?

— Он был идиотом. — Его голос становится резким. — Достаточно молодым и достаточно глупым, чтобы думать, будто он знает всё. Он считал, что уже справился с самым большим испытанием в жизни. Думал, что его сбили с ног, а он тут же поднялся. И он понятия не имел, насколько сильно ошибался.

— Что именно сбило тебя с ног?

Он пронзает меня взглядом. — Ты знаешь.

— Да. Лили. — Когда мои губы, наконец, произносят её имя, это похоже на то, как будто я сбрасываю груз, который таскала на себе лет пятнадцать. — Ты очень сильно её любил, да?

— Что? — Он упирается ладонями в бёдра и хмурится. — Нет. Майкл любил. Я тебе это объяснял. Тогда, когда мы познакомились.

Я несколько раз дёргаю головой, пытаясь разогнать туман. Я помню, как нашла водительские права Грейсона в бардачке «Ауди», но… нет. Это была чудовищная больМайкла, запечатлённая на плёнке. А значит…

— Ты хочешь сказать, что у моего мужа была невеста? Женщина, на которой он должен был жениться до меня? И она умерла? Потому что он ни разу, ни единого раза, мне об этом не говорил.

Его брови изламываются.

— Наверное, потому что понял: я уже рассказал тебе эту историю, только с другой стороны. Так что он не мог. Да и вообще, он был не самым откровенным человеком на свете.