— Так вот. — Его слова пропитаны давней болью. — Да. Я думаю, что он сделал это нарочно.

Теперь уже моя очередь молчать, тяжело дыша. То, что минуту назад казалось твёрдой почвой, вдруг становится вязким, а разговор словно зыбучие пески под ногами. Очевидно, вражда между ними была куда глубже и мрачнее, чем я знала.

Потому что, если я правильно понимаю, Грейсон считает, что мой муж намеренно убил его невесту.

Что просто немыслимо. У Майкла могли быть привычки, о которых я не знала — вроде того, что он следил за каждым шагом брата и мечтал развестись со мной, но убийцей он не был. Ничто на этом свете не сможет убедить меня в обратном.

Я бросаю взгляд в открытую дверь на кучу пакетов с продуктами.

— Этот разговор ушёл совсем не туда, — тихо говорю я. — Я знаю, ты звонил не для того, чтобы вскрывать раны, которые зажили десятилетия назад.

— Они никогда не заживали. Но, если оставить это в стороне, именно поэтому я и позвонил. Чтобы ты могла сказать всё, что тебе нужно. — Его тон светлеет. — Я предлагал тебе плеснуть мне в лицо кофе, помнишь? Этот телефонный звонок, пожалуй, максимально близко к этому.

Вопреки себе я улыбаюсь.

— Но зачем? Почему тебе вообще не всё равно? Ты ведь даже меня не знаешь.

Он делает паузу.

— Я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Я для тебя никто.

— Это… неправда. Я понимаю, что ты не знаешьменя, кроме всей той ерунды, что прочла в интернете, но я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.

Я быстро моргаю. Это могло быть правдой только если…

— Ты хочешь сказать, что вы с Майклом поддерживали связь?

Из него вырывается ещё один вздох.

— То, что он никогдаобо мне не говорил, не значит, что онсо мной не говорил.

— То есть вы действительно общались? После того дня в Сиэтле?

— Не часто. Но да.

Я вздрагиваю. Вчера я, возможно, усомнилась бы в его правдивости. Сегодня…

В голове всплывают журнальные вырезки и документы о разводе, высыпающиеся из бесконечной папки секретов. Похоже, я знала своего мужа куда хуже, чем думала. Он старался, но с годами наши различия всё больше его ставили в тупик.

— И что же ты обо мне знаешь?

— Что ты писательница, — его хрипловатый голос ласкает мне ухо. — Что ты мечтала писать художественные тексты, но в итоге стала делать статьи для какого-то медицинского журнала. Хм, что ещё… Ты хотела путешествовать, но это вызывало проблемы с семьёй, и жизнь так и не дала тебе шанса. Ты бегаешь, любишь яркие цвета и у тебя странная одержимость карамельным попкорном. Признаюсь, я совсем не понимаю эту любовь к попкорну, но ладно, бывают привычки и похуже.

— Ого… — я откидываюсь назад. Это поверхностная оценка, но мой отчуждённый деверь будто понял меня точнее, чем когда-то понимал мой муж. Майкл пытался, но со временем наши различия только сбивали его с толку.

— Я сейчас выгляжу жутко?

— Немного, — признаюсь я. — Но ещё… когда ты так меня описываешь, я кажусь себе жалкой. Как человек, который так ничего и не довёл до конца. Который бросил свои мечты.

Его голос смягчается.

— Я не это имел в виду.

Может, и нет, но его слова не только выбивают меня из колеи, они заставляют посмотреть на себя под другим углом. И этот угол мне совсем не нравится.

Поэтому я увожу разговор в сторону. Потому что это самый очевидный следующий шаг.

— Тебя что, совсем не учили поддерживать светскую беседу?

— Нет, — говорит он. — В смысле, если хочешь, я могу кое-как справиться, но мне плевать на погоду или на то, какой политик сегодня опозорился в соцсетях. Мне важна ты. Как ты себя чувствуешь. Всё ли с тобой в порядке.

Я накручиваю палец на спираль телефонного шнура, как делала в детстве.

— Тебе не обязательно. Я понимаю, что мы технически родственники, но…

— Мы не родственники, — жёстко говорит он.

Я хмурюсь. Нулаааднотогда.

— Я просто хочу сказать, что ты мне ничего не должен. Какая бы каша ни осталась после Майкла, когда он умер, это не твоя ответственность. Она моя. Да, пока я справляюсь с этим плохо, но, надеюсь, скоро что-то изменится.

— О да? Ты идёшь к психотерапевту?

Я поднимаю взгляд к панорамным окнам и разглядываю тень на краю двора.

— Нет. Я иду в лес.

Я и сама не знаю, почему это говорю, разве что потому, что вспышка гнева словно закрепила меня в собственном теле, и честность вдруг кажется естественным продолжением этого. Будто я грозовая туча, которая уже выплеснула всю молнию и теперь перешла в тихий дождь.

Это на удивление приятно.

— В лес, — повторяет он, явно сбитый с толку. — Что это значит?

Я тихо усмехаюсь.

— Ты не поймёшь.

— Попробуй объясни.

Я колеблюсь. На один безумный, ослепительный миг мне приходит в голову признаться. Рассказать Грейсону о смерти Марго и о том, как я нашла утешение в лесу в пятнадцать лет — хотя бы потому, что он выслушал мою злость, даже не моргнув.

Но он точно моргнёт своими длинными золотыми ресницами, услышав это.

— Может, в другой раз.

— Когда именно?

— Не знаю. Наверное, тебе придётся застать меня в подходящем настроении. Или очень пьяной.

— Отлично. Тогда я буду часто тебе звонить, пока не повезёт.

Я открываю рот, но ничего не говорю. Это… совсем не то, чего я ожидала.

— Тебе правда не нужно. Серьёзно. Со мной всё нормально. — На последних словах голос предательски дрожит.

К счастью, Грейсон знает меня недостаточно хорошо, чтобы это заметить.

— Я знаю, что не обязан, — говорит он. — Яхочу.

На этот раз в его тоне слышится что-то вроде… мольбы. Будто он ищет что-то и почему-то решил, что найдёт это во мне.

— Послушай, — говорю я. — Что бы Майкл тебе ни говорил, ты меня не знаешь.

Он колеблется.

— Я хочу узнать.

Что-то трепещет у меня в груди. Что-то, что так давно не показывалось на свет, и мне требуется целых десять секунд, чтобы понять, что это такое.

И когда я понимаю, я тут же давлю это чувство. Что вообще сейчас происходит? Этот мужчина не Майкл. Мы не флиртуем. Грейсон не является, и никогда не будет заменой человеку, которого я любила до глубины души.

Это просто голос. И странный способ, которым он со мной говорит, будто для него сейчас нет никого важнее, чем я.

— Мне пора, — говорю я.

Он вздыхает. Я почти чувствую вкус его разочарования.

— Это было слишком?

— Да. Или нет. Не знаю. Ты просто… не такой, каким я тебя представляла. Я все эти годы тебя ненавидела, но человек, на которого я злилась, в моей голове был совсем другим.

— Каким?

— Я думала… Ну, я думала, что ты неблагодарный, злой комок проблем.

— Чёрт, — он смеётся, и мне приходится на секунду закрыть глаза. — А теперь ты думаешь, что это не так?

— Не знаю. А это так?

— Да, Мина, я бардак. Я сломанный, весь в шрамах и обладаю особым талантом выводить из себя почти всех, с кем сталкиваюсь.

Мои губы дёргаются. Не могу отрицать: его откровенность ощущается как прохладный ветерок на коже.

— Но ещё, — продолжает он, — я из тех парней, которые пойдут на край света ради людей, о которых заботятся. Даже если таких людей не так уж много. И я бы хотел думать, что иногда у меня получается неплохо шутить. И ещё… мне правда хотелось бы снова тебе позвонить. Если ты позволишь.

Я замираю, ощущая себя на лезвии ножа. По обе стороны — пропасть, тёмная и пугающая, и один неверный шаг, и я полечу вниз.

У меня отчётливое чувство, что позволить Грейсону Дрейку позвонить мне снова будет лишь первым из многих неверных шагов.

Но я так долго пыталась делать «правильные» выборы и в итоге всё равно возвращалась к началу. Мне не лучше, чем четырнадцать лет назад, когда я бежала через весь город, пытаясь поймать попутку у незнакомца. Тогда жизнь будто готовилась распахнуться передо мной, но с тех пор я только отступала. Пряталась за теми же линиями, что десятилетиями очерчивали мою истёртую территорию.

Я пытаюсь вспомнить хоть один риск, на который пошла с того дня, как села в машину Майкла, и не нахожу ни одного. Потому что даже остаться с ним было, в каком-то смысле, самым безопасным вариантом.